Футляр из янтаря

       В покрытом серебристой мглой воздухе по абсурдной, противоречащей всем законам физики траектории струились, вырисовывая трапециевидные фигуры, множественные частицы пепла. Их горечь растворялась на языке, забивалась под кожу, стягивала плоть и оседала рассыпчатыми горстями в легких, желудке и чернеющей пустоте, где много лет назад, возможно, билось сердце. Холод не ощущался совершенно, хотя по тронутым кромкой инея осколкам стекла можно было сделать вывод о достаточно низкой температуре вокруг. Из недр тумана слышался гул, уже ставший привычным, настолько равномерно и однотонно он звучал, а атмосфера буквально дышала напряжением и тревогой.        Но Брэму не было тревожно.        Брэму давно уже было никак.        В рассредоточенной темноте одиноких бессвязных мыслей сияла робким призрачным свечением, словно бы угасающим с каждой секундой, смутная тоска о чем-то очень важном. Как недостающий фрагмент мозаики, с виду маленький и незначительный, но своим отсутствием полностью лишающий смысла и целостности произведение. Пазл никак не желал складываться, упрямо рассыпался на части, будто все детали изначально принадлежали к разным наборам, и это обстоятельство вполне могло свести с ума человека, которому было не все равно. Так что, может, и хорошо, что тонкую бледную тень, устало бредущую в неизвестном направлении по выжженному пепелищу, совершенно не волновали ползущие вдоль кирпичных стен витиеватые трещины, из которых доносился едкий трупный смрад и тонкие языки копоти.        Темные, практически черные кровавые следы с налипшими на них хлопьями пепельного серебра утопали в сумраке подвалов. Упираясь в шершавый рельеф стен без окон и дверных проемов, поднимались вверх по стылому кирпичу и обрывались на середине. Полные отчаяния хрипы и стоны, тянущиеся в безмолвной мольбе к небу обрубки кистей, разодранные в мясо тела, глядящие вверх немигающим взглядом, сливались с заревом мглы, растекались в ней ярким перламутром, застывая навек в глубине бесстрастного глазного хрусталика.        Секундой позже Брэм забудет их лица, их крики, их последние слова. Устало опустит веки и побредет дальше.        А целую вечность спустя на вычурном, неестественно пестром алтаре покажутся очертания приоткрытого резного гроба с мягким бархатным наполнением. И резкий стук колес, острием меча разрезающий желанную тишину, не будет иметь значения. Приглушенное бульканье от заполняющей горло крови не будет иметь значения.        Брэм сделал свою работу.        Брэм заслужил покой.

***

       На стыке тронутой мелкой рябью водной глади и однотонного влажного песка искрилась тонкая полоска ртути, впитывающая в себя холодную белизну лунного света. Размытый силуэт хтонической сущности, едва заметной в густом сизом облаке тумана, источал противоестественные склизкие волны стылого ужаса и манящей своей мрачностью глубины. Чарующая антропоморфная тень, опутанная сетью вьющихся терновых ветвей, зависла над уровнем моря, безмолвно внимая чужой тоске. Тихая, печальная мелодия растекалась вдоль ртутной границы, и уже многим позже Брэм понял, осознал, как что-то перемкнуло внутри в этот самый миг. Разъело незримые цепи подобно концентрированной серной кислоте, выело на поверхности зияющей дыры небольшую впадину, куда тотчас прилила кровь, впиваясь липкими пальцами в позвоночник и буквально разрывая тело изнутри.        У него снова было тело. Бесчувственное, обезличенное, холодное тело. Всего лишь транспорт, и сам факт его наличия был столь же бессмысленен, как и его нахождение здесь. Но что-то звало, кричало, билось о клетку из ребер, ревело навзрыд и тянуло израненные ладони к свету.        Отвратительно.        Море отзывалось едва различимым рокотом, сливающимся с таинственной песнью. Тень фигуры становилась все ближе и отчетливее по мере приближения; по-прежнему скрытая туманом, она источала ауру гнетущего безразличия, которую Брэм, вопреки своей сути, смог различить отчетливо и ясно.        Что-то было не так.        Когда силуэт обрел человеческие черты в полной мере, а его отрешенный апатичный вид, окутанный ярким заревом лунного свечения, материализовался бледной резкостью, мелодия стала звучать в разы громче, болезненно врезаясь в барабанные перепонки цепляющей остротой. С легким, давно позабытым интересом всматриваясь в очертания лица напротив, они пытались вспомнить что-то очень важное, словно думали об одном и том же, и в то же время совершенно не понимая намерений друг друга.        — Что ты такое? — голос звенел, несмотря на вычурную безэмоциональность говорящего. Лавкрафт звучал хрипло, неестественно — так, будто его голосовые связки не утруждались тяготами использования речевых конструкций уже много лет. Легкая растерянность смешалась с напускным безразличием, создавая бесцветный, приторно горький коктейль.        — Что ты такое? — вторили ему вслед, копируя интонации, жесты, мимику. Брэму было слишком хорошо знакомо это выражение лица, эта резкость формулировок, чтобы всерьез утомлять себя противным шелестом вербального общения и дальше.        Мелькнувшая во взгляде на долю секунды искра, словно выстрел из старого, покрытого сажей и порохом револьвера, угасла, сменившись привычной апатией.        Это не имеет смысла.        Ничто не имеет смысла.

***

       — Закат сегодня красивый, — задумчиво протянул Брэм, отрешенно изучая линию горизонта расфокусированным взглядом.        Лавкрафт молчал. Его лицо, лишенное даже намека на эмоции, источало привычную бледность тоски: каждая мышца расслаблена, глаза, словно стеклянные, даже не моргали, а уголки бледных губ были слегка опущены вниз.        Ставшая привычным аккомпанементом их редких встреч мелодия робко стелилась вдоль линии обветшалых стен полуразрушенных строений, тонущих в ласке ритмично бьющихся о камень волн. Пронизанное мрачным романтизмом слияние морского прибоя и песчаных берегов аналогично отзывалось приторностью ностальгической сладости, распространяя по лишенному возможности чувствовать телу легкие электрические импульсы.        В очередной раз предаваясь пелене строгих апатичных рассуждений, Лавкрафт отказался от длительного подбора правильных, подходящих ситуации слов. Вместо этого тонкая ледяная ладонь плавно накрыла чужую, не менее ледяную, и их бледные костлявые пальцы переплелись, застывая где-то на уровне моря.        Брэм все еще думал, что ничего не чувствует.

***

       Сквозь сотканную из сажи и грязи вуаль проступали белеющие костлявые очертания самой смерти. Ее мрачные бесчувственные инструменты, застрявшие в бесконечной череде мирских тягот, взирали бесстрастно и дышали ровно. Топили множественные, неоформленные в точную конструкцию вопросы в жестокой осознанности своего положения и возносили ее орудие над выжженным полем, устланным однообразными кровавыми разводами, кусками гниющей плоти и раздробленным костным веществом.        Ибо цена вечности — воля.        Подернутые облаком цветущей печали желтые пуговицы мертвых глаз взирали в точно такие же, красные, напротив. Лишенная права выбора пустота на месте, где должно было быть сердце, ритмично сжималась в неопознанной жажде, которую никто из них не в силах утолить. Стужа и горсти серебристого пепла — объективная реальность двух погрязших в картинной черноте существ, которые никогда не будут свободны, ведь само это понятие противоречит условиям их естества. Как и все прочие щемящие ощущения, беспочвенно рвущиеся наружу, стоит только зазвучать мелодии.        Но это ведь не имеет значения?