Спасение

Тишина. Звенящая, пустая, холодная – она была повсюду. Подобно болотной трясине, обволакивала собой всё вокруг, каждый уголок этой проклятой, ненавистной ей душевой, перекрывая собой даже шум воды, что неустанно бежала из-под крана. Казалось, это не кончится никогда. Казалось, что безмолвие будет длится вечность, преследовать её на протяжении всех тех двадцати четырёх часов, которые ей ещё осталось жить на этом свете. Хотя жить – это уж больно громко сказано. Существовать. Пожалуй, так было бы вернее. Зло ухмыльнувшись в ответ своим мрачным раздумьям, девушка облокатилась на стенку душевой, болезненно прикрыв глаза от нарастающей в висках мигрени. Собственные мысли вызывали у неё головную боль. Забавно... А ведь когда-то подобного рода рефлексии помогали ей с ней справиться. «Очевидно, это было до того, как ты спустилась в Ад», — издевательски шепнуло сознание и тут же, словно насмехаясь, продолжило. — «О, Софи, неужели ты не знаешь, что во все времена в преисподней самой жестокой пыткой для грешников являлись их собственные мысли? Ведь именно они толкают их к пропасти сожалений, заставляют пройти через тернии искупления, наставляют на истинный путь. Хочешь избавиться от боли – отключись. Позволь разуму погрузиться во мрак, а тьме залечить твои раны. Ты ведь хочешь этого, не правда ли, Софи?» — Нет... Я не могу, не могу! — сквозь зубы процедила она, обесиленно схватившись за больную голову руками. Это было безумием. Она просто сошла с ума, не выдержав тяжести того груза, что навалился на неё в Аушвице. Так бывает – не всем людям суждено вынести то, что предписано им судьбой. Тем более, если их путь сплошь выстлан колючими терниями и шипами, причиняющими боль на каждом шагу. Подтянув колени к животу, девушка ещё долго сидела на полу в душевой, окутанная паром, что исходил от струй горячей воды, лениво стекающих по её телу. Сложно сказать, сколько времени она провела, находясь в таком положении. Заключенная лишь знала, что все остальные узницы лагеря покинули служебную душевую ещё полчаса назад, стараясь по всей видимости не становиться лишний раз причиной хозяйского гнева. Что ж, их благоразумие было достойно похвалы. По крайней мере, в отличие от её собственного безрассудства. — Боги, ты ещё не готова? — сквозь толщу воды до неё донесся обеспокоенный голос Бекс. Завернувшись в старое вафельное полотенце, девушка тщетно пыталась прочесать гребнем колтуны некогда роскошных золотистых локонов. Однако же быстро сообразив, что просто так ей это сделать не удастся, она оставила свои несчастные волосы в покое и вновь перевела взгляд на заключенную, что, услышав ее слова, так и не сдвинулась с места. — Софи, это неприемлемо! Нельзя так безрассудно играть на терпении фрау Бауэр. Хоть она и позволила нам воспользоваться душевой для прислуги, это вовсе не значит что мы должны... — Зачем ты влезла тогда? — не дослушав её, сквозь зубы прошипела девушка. Ошеломленная столь резким выпадом в свою сторону, Ребекка замолчала, невольно отшатнувшись, когда заключенная посмотрела ей прямо в глаза. В тот миг Дарх была готова поклясться, что за всё то время, сколько она была знакома с Софи, она ни разу не видела в её взгляде столько злобы... — Софи, я не понимаю... — Зачем ты сказала Бауэру, что я умею играть на рояле? Тебя кто-то об этом просил? Оперевшись на мокрую стену, девушка хоть и не сразу, но выпрямилась в полный рост. Струи горячей воды мерно продолжали стекать по её обнажённой коже, болезненно обжигая жаром. Своей наготы Софи не стеснялась, ровно как и своего злословия по отношению к несчастной Бекс. Дарх предстояло объясниться перед ней, прямо здесь и прямо сейчас. И в зависимости от того, насколько быстро она это сделает, будет тяжела или же, напротив, легка её участь. — Я... Я всего лишь хотела помочь, — едва слышно вымолвила еврейка, опустив глаза в пол. — Вспомни, доктор Вернет хотел забрать тебя в свою лабораторию. Я испугалась, я не хотела, чтобы ты пострадала, Софи. Только и всего... Софи рассмеялась. Громко, горько, едва ли не с надрывом. Но в смехе её не было ни единого намёка на веселье или же радость. Он был безумным, злым, столь яростным и жестоким, что у несчастной Ребекки от ужаса будто на мгновение перестало биться сердце. Так не смеются люди, познавшие печаль, пережившие потерю. Так смеётся душа, сломленная, измученная, лишившаяся последних сил, надежды и веры. — Только и всего? — широко улыбнувшись, нараспев повторила она. — Только и всего, да, Бекс? Перед тем, как Вернет вскроет меня на операционном столе, я буду вынуждена развлекать толпу проклятых нацистов, потакая их прихотям и внушая их искалеченному больному нутру мысль о том, что они являются культурными образованными людьми, ценителями классики. Бауэр, возможно, даже выразит мне свою признательность, в своей обыденной манере, а после, как ни в чем не бывало, самолично передаст меня в руки линчивателя-Вернета. Скажи, ради этого ты решила продлить мгновения моей жалкой жизни? Тебе так нравится наблюдать за моей агонией, Бекс? Нравится видеть, как я изо дня в день разлогаюсь в этом поганом, проклятом самими небесами месте? — Нет... — Тогда зачем?! — едва на выплюнув эти слова, прошипела заключенная. — Зачем ты об этом рассказала?! — Потому что я не хочу, чтобы ты умирала! — не выдержав, в сердцах выкрикнула еврейка. — Я не хочу терять тебя, Софи, ясно?! Я не хочу оставаться здесь одна, не хочу умирать, зная, что никого не будет рядом. Ты можешь считать меня эгоисткой, можешь говорить, что я полная дура, но не смей меня осуждать! Видит Бог, я гнию в этом Аду подольше твоего. И я тоже, как и ты, не раз мечтала о смерти... Словно испугавшись собственных слов, узница иступленно замолчала и поспешно опустила голову, боясь посмотреть пораженной её ответом Софи в глаза. Последней нечего было ей сказать – она знала, что это была не ложь. Ребекка никогда не умела врать – это была та её черта, за которую Софи любила и ненавидела её одновременно. Каждое слово этой несчастной было правдой. Выпаленной в отчаянии искренностью, отражавшей всю боль и страдания, которые ей принес Аушвиц. Удивительно, но даже столкнувшись с жестокостью лагеря, ощутив на себе всю тяжесть участи рабов и столкнувшись с грешными душами карателей, Дарх не переставала надеяться и верить в то, что спасение рано или поздно придет. И если уж не в этом мире, так в другом, светлом и чистом, лишенном жестокости, порока, грязи и горя. Софи мрачно хмыкнула себе под нос, поймав себя на столь нелепой мысли о Рае. О, Бекс, по всей видимости твои молитвы были услышаны. Только не на небесах и не милосердным Господом Богом, а в месте, куда ангелам вроде тебя заказан путь. В самой преисподней. — Это не имеет значение, — хрипло вымолвила Софи, плотнее закутавшись в старое длинное полотенце. — Я все равно умру, Бекс. Придёт моё время, и ты ничего не сможешь изменить. Дарх шумно втянула носом воздух, проглотив ком, полный обиды и горьких слез. — По крайней мере я буду знать, что сделала всё, что смогла, чтобы ты осталась в живых, — твердо проговорила она, несомненно поверив в свою очередную, неудавшуюся ложь. — И моя совесть будет чиста. Девушка в ответ лишь горько улыбнулась. О Бекс, милая, несчастная, глупая Бекс… Знала бы ты, как Софи в преисподней будет тебя не хватать. — Помоги мне пожалуйста с волосами, — прошептала она еле слышно. — Не хочу умирать с гнездом на голове. Она попыталась улыбнуться собственной же шутке, но улыбка ее вышла уж больно натянутой и вялой. Видимо гримасничать ей удается только перед фашистами и то перед самой смертью. Еврейка ничего ей не ответила. Молча подойдя к железному подносу, услужливо оставленному перед ванной горничными, она взяла с него ножницы, расческу и какой-то лосьон. Всё также неспешно Бекс вернулась обратно к заключенной, развернула её к себе спиной и, чуть помедлив, неуверенно коснулась её тёмных, непослушных волос. Стоило отдать Дарх должное – ей не потребовалось много времени для того, чтобы монотонная рутина напрочь вытеснила дурные помыслы из её головы. Софи же молилась, чтобы увлеченная её волосами Ребекка ненароком не услышала ещё и её мыслей. А именно то, что как бы было славно, если бы заточенное острие ножниц, зажатых в хрупкой руке, совершенно случайным образом воткнулось бы ей шею. «Время умирать», – приглушенно прошипел злой шепот в её голове. И в этот раз Софи, к собственному удивлению, была с ним полностью согласна.

***

                                                                                                       Дом коменданта Бауэра не отличался особой роскошью. Семья оберштурмбаннфюрера переехала сюда после назначения Йозефа на новую должность, и поскольку тот находился вблизи самого концлагеря, члены семейства обоюдно решили, что излишняя вычурность в особняке, предназначенного для подобного рода службы, была абсолютно не уместна. Однако, несмотря на скромное решение своих хозяев, дом всё равно не мог оставить равнодушным никого из их гостей, солдат и слуг. Он был большим, в нем было несколько гостевых комнат, библиотека, просторная кухня, соединенная с погребом, четыре ванные комнаты, две из которых были отведены под душевые для прислуги. Интерьер был строгим, в нем преобладали сдержанные темно-коричневые, черные и серые тона, которые очень грамотно и тонко гармонировали с дорогим мебельным гарнитуром. Последнее, очевидно, было заслугой самой фрау Бауэр. Собственно как и пара картин какого-то неизвестного итальянского художника, висевшие на входе в обеденную залу. — Как вы находите дом коменданта, мой друг? — наблюдения Дитера прервал раздавшийся неподалеку голос Ланды. — Я слышал, что нынче в моде минимализм. Но на мой взгляд здесь всё как-то слишком… лаконично. Ожидая прибытия хозяина дома, офицерам не оставалось ничего иного, как составлять его предварительный портрет. При прибытии в Аушвиц увидеться с ним лично им так и не удалось – как выяснилось позже, в лагере у него появились дела, не терпящие отлагательств. Что-то связанное с размещением и устройством новоприбывших военнопленных, штурмбаннфюрер не мог сказать точно. Ему, откровенно признаться, было на это плевать. Единственное, что могло по-настоящему волновать Хельштрома в отношении самого коменданта – так это скорейшее избавление от его общества. Аушвиц был последним в списке подлежащих проверке лагерей. И Дитер как можно быстрее хотел с ним покончить. — А разве могло быть как-то иначе в доме немецкого офицера, герр Ланда? — бесстрастно спросил гестаповец, не удостоив своего собеседника и взглядом. —Как я слышал, фюрер не является сторонником межклассового неравенства в отношении самих немцев. Особенно, если дело касается командиров, в чье распоряжение входят отделы гестапо или же концлагеря, имеющие столь же великое значение, как Аушвиц. Блеф. Вся эта пафосная речь, напускная бравада – всё это было лишь очередной попыткой задеть Ланду за живое. «В который раз за сегодняшний день», — недовольно отметил про себя Хельштром, мысленно коря себя за несдержанность. Подобные выходки никогда не доводили собеседников штандартенфюрера до добра, разве что до безымянной могилы. И Дитер, как бы сильно он не ненавидел человека, находившегося перед ним в то мгновение, никак не хотел угодить в погребальную яму именно по его вине. — Вы несомненно правы, друг мой, — прервал его раздумья Ганс, растянув тонкие губы в улыбке, больше похожей на оскал. — Место, ставшее последним пристанищем для ублюдков-дезертиров или же мерзких жидов, не нуждается в излишней роскоши и уюте. Приговоренным к смерти всё равно, где умирать, а их палачам всё равно, где их убивать. Хотя как я мог забыть, в гестапо вы же не убиваете людей, а лишь «приводите приговор в исполнение», не так ли? Ублюдок. Майор зло сжал челюсти, неимоверным усилием воли заставив себя промолчать. Поддаваться было нельзя. Он сам затеял эту игру, самонадеянно ужалил самолюбие Ланды, совершенно позабыв о том, что у этой гадюки яда в сто крат больше, чем у него самого. Его неосмотрительность могла привести к краху, и наверное всё закончилось бы напрасно пролитой кровью, если бы в конце коридора не раздались стремительные шаги коменданта Йозефа Бауэра. — Господа, покорнейше прошу простить меня за опоздание, — виновато пробормотал оберштурмбаннфюрер, спешно пожимая Ланде руку. — И за то, что не мог приветствовать вас на вокзале лично. С прибытием новых заключенных в лагере возникло много непредвиденных проблем с их размещением и благоустройством, которые, в свою очередь, отнимают всё больше времени у меня. Надеюсь, что вы это понимаете и не держите зла. — Что вы, оберштурмбаннфюрер, какие обиды, — отмахнувшись, с наигранным добродушием протянул Ланда. — Полно, вам не стоит беспокоиться о таких пустяках. Я и штурмбаннфюрер прекрасно провели время, изучая ваш дом, — усмехнувшись, Ганс перевел взгляд на своего сопровождающего. — Не правда ли, майор? Уловив знакомый блеск в глазах штандартенфюрера, Дитер недовольно поджал губы, едва заметно качнув головой. Комендант нахмурился, неуверенно протянув ему руку. — Да, мы, кажется, с вами не знакомы, герр… — Дитер Хельштром, — произнес мужчина, холодно отвечая на рукопожатие. — Штурмбаннфюрер гестапо. Рад знакомству, комендант. — Взаимно, майор. — Что ж, ну и прекрасно, — ухмыльнулся Ганс. — Можем ли мы приступить к трапезе, герр Бауэр? Полагаю, что вечер знакомств еще не окончен. — Разумеется, полковник. Не теряя больше ни минуты, Бауэр поспешил отворить перед ними дверь, ведущую в трапезный зал. К их приходу стол был уже накрыт, и стоило отдать должное – хозяева действительно потрудились на славу. Хрусталь сверкал всеми гранями, перемигиваясь с сережками огромной люстры, блестело начищенное столовое серебро, снежной белизной светились фарфоровые тарелки. Аромат жаркого приятно кружил голову, дразнил аппетит наравне с запахом свежеиспеченного хлеба. Вино игриво переливалось в бокалах, на большом блюде красовался запеченный с яблоками поросенок, неподалеку от него стояла фаршированная орехами куропатка. От одного только вида желудок сводило болезненной судорогой, а уж как это всё должно было быть дивным на вкус… — Герр Ланда, герр Хельштром, позвольте представить вам мою супругу и по совместительству хозяйку этого дома – Хильду Бауэр. — Рада познакомиться, господа. Надеюсь, что ужин вас не разочарует, — произнесла женщина, учтиво улыбнувшись. Ганс галантно взял её за руку и мимолетно коснулся губами тыльной стороны её ладони. — Вы само очарование, фрау, — произнес он с обворожительной улыбкой, видя, как смущенно заливаются румянцем её щеки. — А это – доктор Альберт Вернет, наш ученый. Его опыты сыграли большую роль в войне, спасли много жизней наших людей и даже были высоко оценены в научном сообществе Германии. — Рад познакомиться с вами лично, полковник, намного о вас наслышан, — взволнованно вымолвил Альберт, спешно пожимая протянутую ему руку. — Признаться, не думал, что встречу вас в Аушвице. Говорят, что вы являетесь одним из основных поставщиков рабочей силы в нашей стране. Это огромная честь познакомиться с вами лично, ведь помимо всех ваших прочих заслуг вы, вдобавок, являетесь еще и спонсором моих научных свершений! — О право, доктор Вернет, я очень польщен таким признанием, но думаю, что вы переоцениваете мою роль в развитии науки нашей страны, — штандартенфюрер театрально развел в стороны руками. — Я всего лишь солдат, и мой долг защищать Германию от той грязи и черни, что приносят с собой ублюдки-евреи, русские, поляки и прочий подобный им сброд. Но я безмерно рад, что смерть этих выродков не напрасна и приносит пользу вам и вашим исследованиям. — Вы правы, чёрт возьми, несомненно правы, герр Ланда! Вернет смотрел на штандартенфюрера так, что, казалось, прямо сейчас готов был взорваться от восторга. «Нашел кумира, идиот», — подумал Хельштром, презрительно ухмыльнувшись. Оглянувшись по сторонам, он вдруг заметил, что помимо хозяев дома и их гостей в комнате находилась еще и прислуга. Пять девушек, которые были одеты в форму горничных, но которыми на самом деле не являлись. Это было видно по их бледным, замученным лицам и болезненно исхудавшим телам. Додумался же Бауэр притащить в свой дом лагерных девок. Мрачно хмыкнув, мужчина кинул небрежный взгляд на рояль позади себя. К собственному удивлению, он заметил возле него еще одну девушку. Сначала он подумал, что она одна из фальшивых служанок, однако приглядевшись, понял, что это не так. В отличие от остальных, она была облачена в черное платье из плотной ткани с V-образным вырезом на груди и рукавами, доходящими до локтей. Никакого передника, кружевного воротничка или же нелепого головного убора. Юбка была чуть выше колен, само платье было приталенным и от того очень выгодно подчеркивало стройную фигурку заключенной. «Или, вернее сказать, тощую?», – с ухмылкой подумал Дитер, неспешно подойдя к ней поближе. Взгляд его упал на очаровательные туфли-лодочки, а от них плавно заскользил по тёмным чулкам вверх к широкому подолу. «И ножки вполне себе ничего», — довольно отметил он про себя, наконец решившись рассмотреть её лицо. Только в этот миг он понял, что девушка всё это время смотрела прямо на него. Она не отводила взгляд, не опускала голову в страхе, не краснела от смущения и не пыталась скрыться от его глаз. Стоя прямо перед ним, незнакомка не шелохнулась даже тогда, когда штурмбаннфюрер оказался подле неё на расстоянии вытянутой руки. Лишь сильнее расправила плечи, становясь похожей на птицу, готовую в одночасье вознестись к небесам. Хельштром едва заметно улыбнулся, вновь заглянув девушке в глаза. Большие, тёмно-карие, с едва заметными янтарными вкраплениями возле самого зрачка. Такие глубокие, что могли передать весь спектр испытываемых ею чувств, могли выразить боль, радость, страх, тревогу, счастье, но… В тот миг они выражали лишь только пустоту и непреклонность. Некогда красивые, шоколадные локоны были наскоро острижены и теперь едва достигали плеч. На исхудавшем девичьем лице болезненно прорезывались скулы, кожа была бледной, словно у живого мертвеца, а губы – иссохшими и бескровными. До войны она наверняка была очень миловидной или, может быть, даже красивой. Однако Аушвиц оставил от девушки лишь мрачную и пустую тень. Безмолвного призрака, вынужденного бесправно существовать на этой земле и терпеть насмешки от тех, кто был ей ненавистен больше всего на свете… — Как вам моя подопытная, герр Хельштром? — внезапно произнес доктор Вернет, прервав мрачные раздумья Дитера. — Хорошенькая, правда? У меня на неё большие планы – она может стать грандиозным проектом, настоящим переворотом в истории отечественной медицины. Да что там в отечественной – во всемирной, чёрт побери, во всемирной! — Звучит очень многообещающе, доктор Вернет, но боюсь, что сегодня очаровательной фройляйн отведена иная роль, — холодно прервал его браваду комендант, заметив в глазах штурмбаннфюрера нотки ярого недовольства. — Софи, кажется, да? Сыграй нам что-нибудь. Мы специально пригласили тебя сюда, чтобы ты порадовала нас, а в особенности герра Ланду, своим талантом. — Как это трогательно, — с наигранным добродушием протянул Ганс, глянув на замешкавшегося майора исподлобья. — Штурмбаннфюрер, прошу вас, сядьте за стол. Не стоит быть непочтительными к хозяевам дома и испытывать их терпение, они старались угодить нам. Даже вон, — кивнул он в сторону Софи. — Позволили жидовке переступить порог своего дома и играть для нас рояли. Разве это не чудесно, друг мой? Ланда широко улыбнулся, обнажив прокуренные зубы в привычном оскале, и Дитер, глядя на его ухмылку, искренне жалел, что не может выбить ему их все до одного. Бросив на девушку последний взгляд, гестаповец пусть и не сразу, но занял своё место подле полковника. — Можешь начинать, Софи, — вновь подал голос комендант, пытаясь как можно скорее избавиться от нарастающего в воздухе напряжения. — Будут ли какие-то особенные пожелания, герр Бауэр? — тихо спросила девушка, силясь проглотить ком, вставший ей поперек горла. — Что-нибудь из классики, на твоё усмотрение. Оберштурмбаннфюрер сдержанно улыбнулся, словно пытаясь её приободрить, но заключенная в ответ лишь удрученно поджала губы, коротко кивнув. Молча развернувшись, Софи неспешно села за инструмент и открыла его крышку. Выдохнув, медленно провела по ней рукой, задержав взгляд на чёрно-белых клавишах. Ей не о чем было волноваться – она делала это сотню раз, играя дома, сдавая экзамен в музыкальной школе или же выступая на сцене Детмольдской академии. С каждым разом у неё получалось всё лучше. Она старалась отточить своё мастерство до совершенства, играла безупречно, отдавая любому произведению всю себя без остатка. Каждое исполнение для неё было равно поединку, но не со сценой и даже не со зрителями – а с самой собой. Поэтому когда тонкие пальцы впервые коснулись клавиш, всё её тело вдруг пробрала странная, доселе незнакомая ей дрожь. То был не страх и даже не волнение, а такое томительное, давно позабытое чувство сладостного предвкушения. Её выбор пал на «Bach's Variatio 21 Canone all Settima». Классика, как и пожелал комендант. Нежное звучание мелодии плавно переплеталось со звоном столовых приборов и нарастающим гулом речи за её спиной. За столом вновь возобновилась беседа. Краем уха девушка слышала, что они обсуждают политику, беспокоятся о ходе войны, рассуждают о новых порядках в лагерях, но её это совершенно не волновало. Впервые за долгое время все её мысли были заняты не смертью и не скорейшим избавлением от бренности мира, а всего лишь-навсего простой игрой. Игрой, что стала её страстью, несбывшейся мечтой и одновременно прощальной молитвой перед таким жестоким и бесславным концом. Поистине достойный эпилог её неудавшейся жизни, ведь так? Девушка улыбнулась сама себе, чувствуя, как глаза вновь застилают слёзы. Последние аккорды произведения прозвучали также ярко и чарующе, как и его вступление. На несколько мгновений в комнате повисла тишина, такая, что на миг Софи даже показалось, будто воздух сейчас взорвется громкими аплодисментами в честь её предсмертной арии. Но этого не произошло. Вместо восторженных оваций за спиной девушки раздался кашель, громкий и надрывный, нещадно рвущий грудную клетки своей обладательницы на части. Резко обернувшись, Софи с нескрываемым ужасом смотрела на то, как задыхающаяся Бекс, всё это время стоявшая подле стола, бессильно оседает на пол, пачкая собственной кровью чистый ковер, а заодно и идеально выглаженную форму коменданта. Нет… — Чёрт побери, у неё чахотка! — исступленно завопил доктор Альберт, тут же вскочив из-за стола. — Охрана! — воскликнул Бауэр, тщетно пытаясь избавиться от следов крови на своем кителе. — О дьявол, где вас носит?! Охрана! В трапезный зал мгновенно ворвались двое солдат. — Немедленно уберите отсюда эту дрянь! Не хватало еще того, чтобы кто-то от нее заразился. Живее, что стоите! Дважды повторять мужчине не пришлось. Схватив обессиленную девушку за руки, солдаты резко поставили её на ноги и буквально силком поволокли прочь из залы. Софи не знала, что двигало ею в тот миг. То ли страх за жизнь Ребекки, то ли собственный эгоизм и всепоглощающее безумие, но что-то буквально вынудило её пойти на этот шаг. Не думая о последствиях, она безрассудно бросилась к охране, пытаясь спасти человека, благодаря которому сама была ещё жива. — Нет! Нет, стойте! — воскликнула она, в отчаянии вцепившись за одного из них. — Вы не понимаете, она очень сильно больна, ей нужно к врачу, нужна помощь… Договорить она не успела. Внезапный удар дубинкой сбил её с ног и на какое-то время будто бы выбил из реальности. Заключенная не плакала и даже не кричала. Она лишь чувствовала, как по её виску медленно стекает горячая кровь, как в нос бьёт нестерпимый запах железа и как ударивший её солдат вновь заносит оружие над её головой. «Прости меня, Бекс», — отдаленно пронеслось в голове прежде, чем непроглядная пелена погрузила её измученный разум во мрак. Всё прекратилось также внезапно, как и началось. Одно негромкое, но безапелляционное «стойте» похоронило под своим весом все прежние приказы. Боли не последовало, а звон, затмивший всё вокруг, вдруг утих. Кто-то бережно взял её за локоть, помог подняться, а после под оглушительный рокот мертвой тишины вывел из проклятой комнаты в коридор. Софи не удалось сразу разглядеть его лица. Перед глазами до сих пор всё плыло, во рту отчетливо ощущался привкус желчи, перемешанный с кровью, и даже одна мысль о том, что нацистский ублюдок одним своим ударом вскрыл ей череп, вызывала рвоту. На очередном повороте коридора девушка вновь споткнулась и едва не упала, однако её сопровождающий, на руку которого она всё это время неосознанно опиралась, ей этого сделать не позволил. — Осторожнее, фройляйн, — возле её уха раздался насмешливый голос. — Вам следовало бы поберечь свою голову от новых потрясений. По крайней мере, в ближайшие двадцать четыре часа. Даже нарочитая обеспокоенность в голосе «спасителя» не могла скрыть его улыбки. Подняв голову, девушка широко распахнула глаза, наконец осознав, кто перед ней. Тот самый немец, взгляд которого она чувствовала на протяжении всего времени, пока находилась в зале. Алчный, прожигающий насквозь, такой же пугающий, как и его обладатель. Отшатнувшись, Софи чуть ли не с силой вырвала руку из его хватки и тут же оперлась на стену позади себя, отчаянно пытаясь устоять на ногах. — Где Бекс? — хрипло спросила она. — Кто? — с усмешкой парировал майор. — Девушка, которую комендант передал под охрану. Что вы с ней сделали? — Ах, та смазливая блондиночка. Поверьте на слово, милая фройляйн, лично я не сделал ей ничего. Но вот ваш славный комендант Бауэр… Думаю, он будет не в восторге от того, что ваша подруга испоганила ему такой чудный прием своим внезапным приступом болезни. Какая жалость… Мужчина улыбнулся, но в улыбке этой не было ни единого намека на искренность или же сочувствие. В ней таилось что-то злое, жестокое, что-то, заставляющее отводить взгляд и держаться на расстоянии метра. И как бы майор не пытался это скрыть, искуссно прячась за маской учтивости и офицерского очарования, Софи отчетливо понимала, что всё это фальшь. Умелая, мастерски отточенная ложь, которой её пичкали с тех самых пор, когда ворота Аушвица захлопнулись за последним вагоном их поезда. Голос вождей Рейха сочился мёдом, а от их широких улыбок тонко, едва уловимо несло гнильцой. Но стоило только подковырнуть отошедшую маску ногтем – всё сразу становилось на свои места. Девушка не питала иллюзий касательно человека, стоявшего перед ней. Форма гестаповца и нацистская свастика на его плече прекрасно говорили сами себя – штурмбаннфюрер был немцем. А значит он был её врагом. — У вас кровь, — перервав хаотичный поток её мыслей, заметил мужчина, достав из нагрудного кармана своего кителя платок. — Возьмите. — Спасибо, — сухо пробормотала заключенная, спешно прижав врученный дар к окровавленному виску. Знать причину такого внезапного проявления доброты к ней она не желала, да и признаться ей это было ни к чему. Софи знала – любое, даже мимолетное явление милосердия со стороны нацистов к судьбам людей, чью жизнь они не раз втоптали грязь, было невозможным. Фашистов не заботило спасение собственной души. Они попрали закон человеколюбия, самый важный закон, убив десятки тысяч ни в чем не повинных людей и оставшись при этом безнаказанными. В них не было жалости не к детям, не к женщинам, не к старикам. И даже те земли, которые оккупированные страны отдали без боя, эсэсовцы пропитали кровью. И от того людьми они считаться более не могли. — А теперь слушай меня внимательно и запоминай, — штурмбаннфюрер вдруг резко поддался вперед, схватил её за запястье и грубо притянул к себе, вынуждая заглянуть ему прямо в глаза. — Возвращайся обратно в комнату для прислуги и не выходи оттуда до тех пор, пока всё не уляжется. До утра тебя не тронут точно, а до этого времени тебе лучше не показываться никому из хозяев на глаза, это ясно? Больше он ей не улыбался. Невидимая маска лежала у гестаповца под ногами, треснувшая и сброшенная. Глаза немца смотрели на неё в упор, и в холодном отблеске тьмы, что таилась на дне его чёрных, как сама ночь, зрачков, Софи наконец смогла увидеть его настоящего. Зверя, скрывающегося за решеткой приторно-учтивых слов, жадного, голодного до крови пса, осклабившего зубы в бешеном оскале. И сейчас, когда его клыки находились в считанных сантиметрах от её глотки, девушка предельно ясно понимала, что бежать от чудовища бессмысленно. Она была вынуждена пойти ему навстречу. Уловив слабый, но столь долгожданный кивок с её стороны, Хельштром наконец позволил себе отстраниться. Развернувшись, он неспешно зашагал обратно по коридору, буквально на молекулярном уровне ощущая, как растерянный, полный смятения девичий взгляд прожигает в его спине дыру насквозь. Ошеломленная его словами Софи так и осталась стоять на том же месте, не в силах сделать ни шага. Сердце её билось словно сумасшедшее, удары его были столь оглушительны, что затмевали собой все остальные звуки вокруг. Среди спутавшихся мыслей не было ни одной разумной, но одно она понимала точно. К счастью или же сожалению, но её время умирать ещё не пришло.