Не такие уж разные

      Я возненавидел его с первого взгляда. Наглая харя и полуобвалившийся зеленый ирокез. Я таких за версту чую: забитые железом морды, драные шмотки и кривые ухмылки. Наглые, мерзкие ухмылки! Он стоял в профиль у ростовой шкалы и скалился. А что еще могла делать эта грязная панковская крыса?       Мент толкнул меня в спину, прервав созерцание. Я недовольно рыкнул и тут же схлопотал по затылку. Меня завели в камеру, решетка лязгнула, отрезая от мира. Но я все еще видел его, этого попугая… Его определили в клетку прямо напротив. Вместе нас не заперли — мусора не любят лишнего шума, а еще больше не любят работать. Я бы точно попытался раскроить клоуну череп, да и он вряд ли стоял бы столбом.       Он подошел вплотную к прутьям и вцепился в них руками — вылитая крыса. Даже покачивался из стороны в сторону; для полноты образа не хватало только противного голого хвоста. Я сел на привинченную к стене лавку и исподлобья наблюдал за ним, мысленно выпуская гаду кишки.       Скуластое лицо, обвешанное пирсингом, странный расфокусированный взгляд из-за разноцветных линз. Ядовитая зелень хаера на бритых висках. Высокий и не хилый. С драной майки на меня пялился такой же разноглазый арлекин с голым черепом. Широкие штаны, увешанные цепями и барахлом, заправлены в высокие «гриндера».       — Зиг хайль, псина, — он выставил челюсть, изогнув рот в издевательской улыбке. — Как же так?       — Завали ебало, пугало! — огрызнулся я.       Он только шире ощерился.       Нас притащили с одной площади — их биомасса собралась там ради какой-то говно-группы. Заварушка вышла знатная, раз уж менты все-таки подорвали жопы и примчались на место «сечи». К тому времени я успел оформить пару черепушек, а в качестве трофея прихватил лично срезанный ирокез. Меня скрутил ОМОН, вызванный перепуганной ментовней. Я еще пытался бодаться, но был усмирен ударом дубинки вдоль хребта и парой пинков под ребра тяжелым кирзачом. Эту зеленую гниду я приметил еще там. Я бы добрался до него, если бы не маски. Видел, как он снял нашего парня мощным ударом биты, и хотел крови.       Теперь всех распределяли по «обезьянникам», оформляли протоколы. Я уже успел высказать всё, что думаю, следователю, получил еще пару оплеух и, наконец, оказался здесь — в клетке метр на метр, пропахшей бомжами. Пыл сражения угас, и я отчетливо почувствовал, как ноют ребра и звенит в башке. Панк, видимо, тоже решил поутихнуть — то ли передумал докапываться, то ли ему тоже влетело. По крайней мере, губы у него были в кашу, и руку он придерживал как-то на весу.       Народ всё прибывал, но к нам никого не подсаживали. Большинство отпускали сразу после протокола. Нас же, как особо буйных, сегодня назначили крайними.       Всем своим видом он демонстрировал пренебрежение к этому миру. Я не мог оторваться от наблюдения, а он, опустив голову, замер у прутьев.       — Карпов, на выход! — панк вскинулся, всё с тем же холодным безразличием окинув взглядом подошедшего капитана.       Дверь клетки лязгнула, он медленно вышел, мазнув по мне коротким взглядом и кривой ухмылкой. Его увели вглубь коридора. За мной пришли позже.       Меня приволокли в полутемную комнату и швырнули на табурет за приваренный к полу металлический стол. Зеленый был уже тут — сидел напротив, развалившись и задрав голову к облупленному потолку. Я едва не зарычал, дернулся в его сторону, но тут же схлопотал по затылку.       — Сидеть! — гаркнул следак. — Каждое лишнее движение будет караться.       Эту тыловую крысу я знал: уже пересекались. Он тоже узнал меня, как и панка. Мент брезгливо оглядел нас и скривился: мы были его застарелой головной болью.       — Разговаривать будем, — веско произнес он, бросая на стол тяжелую папку.       — С тобой? — псевдоудивленно протянул панк. — С хуя ли?       За дерзость он тут же получил наотмашь по лицу. Карпов медленно выдохнул, вытер рукавом брызнувшую из губы кровь, после чего его физиономия снова превратилась в надменную маску. Следака это бесило не меньше, чем меня — он схватил его за шкирку и силой заставил сесть прямо.       — Так, что у нас тут… — он открыл дело. — Доберман, одна штука, — мент презрительно мазнул по мне глазами. — Гудвин, одна штука, — панк картинно закатил глаза к люминесцентной лампе. — И что мне с вами делать? Вы, молодчики, хоть отдаленно отдупляете, в какой вы жопе?       — Просвети, — подал голос панк.       — Хулиганство, сопротивление при задержании, нанесение тяжких. Это всё о тебе, отродье, — сообщил следак. — Учитывая твои прошлые «заслуги», ты сядешь плотно. Добер, а тебе я еще в прошлый раз обещал: увижу снова — найду повод упечь. Одно разжигание розни чего стоит!       — Не томи, начальник, — выдавил панк, — диктуй быстрее. Мне твои шавки все почки отбили, я сейчас обоссусь тебя слушать.       — Заглохни! — рявкнул мент. — Тебе бы в тряпку молчать. Тебе вообще на всё плевать?       — Ты чего хотел-то? — снова перебил зеленый. — Статьи можешь не перечислять, я в курсе программы. Говори суть, и разойдемся.       Следак медленно закипал. Я предпочитал помалкивать — хотелось выйти отсюда, и желательно на своих двоих.       — Кстати, что там с зигующими? — не унимался панк. — Сдали меня? Хочу подробностей! Они рыдали, когда слышали мое имя? Я хоть кого-то убил? Уж если чалиться, то по нормальной статье.       Они еще долго препирались. Следак сулил нам чуть ли не вышку, панк ржал и откровенно издевался, доводя мента до пены у рта. Я молча наблюдал за этим цирком. Этот придурок оставался клоуном до кончиков ирокеза, но то, с каким кайфом он хамил надутому фазану в погонах, мне даже начинало нравиться.       Потом следователя вызвали. Он вышел, оставив с нами конвойного, который явно нервничал, косясь в нашу сторону. Зеленый бесцеремонно закинул ноги на стол. Мент так и не рискнул его одернуть. А я просто молчал. Было поздно, тело ныло, а в голове пульсировала усталость.       Следак вернулся злой. Коротко бросил что-то охране, и нас тут же вытолкали вон. Причем не в камеру, а прямо на крыльцо отдела, швырнув вдогонку личные вещи.       — Будете убивать друг друга — валите в другой район, — напутствовал мент напоследок.       Я опешил. Ночь, пустая улица, и панк в прямом доступе. Желание придушить его никуда не делось. Я шел за ним некоторое время, держась на дистанции. Он дотащился до парка и рухнул на лавку. Чистое везение — он будто сам напрашивался. Я подошел и встал над ним. Он поднял голову. Некоторое время мы просто пялились друг на друга.       — Ну, что? — наконец, выдохнул он. Я попытался воскресить в себе ту ненависть, что кипела во мне на площади, но вместо этого накатила какая-то апатия. Я просто сел на противоположный край лавки, принявшись искоса наблюдать за ним. Он уронил голову на руки и слегка покачивался, как тогда в камере, сидел так какое-то время, а потом завалился на бок, наполовину свесившись с лавки. Я опешил. Одно дело избить до полусмерти, другое — когда кто-то просто падает вот так перед тобой. Я встал и подошел к нему, осторожно развернул лицом вверх, он был без сознания. Кретинская ситуация. Я похлопал его по щекам, он промычал что-то и открыл глаза.       — Хрен ли ты вырубился? — выдал я от неожиданности.       — Ты охренел? — он уставился на меня своими безумными разноцветными глазами.       Я отшатнулся на шаг. Он сел, с трудом растирая виски. В этот момент мир перед моими глазами тоже качнулся, и я рухнул обратно на лавку.       — Слушай, хочешь убить — убивай, — проговорил он глухо, — сопротивляться мне влом.       — Не знаешь, где тут травмпункт ближайший? — вместо этого спросил я.       Мы, не сговариваясь, поднялись и побрели куда-то в темноту. Сонная медсестра в приемном покое едва ворочала языком, а дежурный врач, наскоро осмотрев нас, явно напрягся. Вид у нашей парочки был тот еще.       — У обоих сотрясение, — резюмировал он, поправляя очки. — Сейчас вызову скорую, поедете в стационар.       — Не-е, не надо, — отрезал панк, — я домой.       — Я тоже, — буркнул я.       Врач вздохнул, не желая связываться с проблемными пациентами. Он быстро наложил нам швы, перебинтовал и выставил вон, даже не притронувшись к бумагам, которые обязан был заполнить.       — Как думаешь, — заговорил панк, пока мы тащились в сторону метро, — менты надеялись, что мы порешим друг друга?       — Нахрена им лишняя мокруха на участке? — резонно заметил я.       — Вообще-то да, — согласился он.       Я шел рядом, испытывая странное раздражение: сейчас меня больше всего бесила его адекватность.       — Тебе, походу, сильно башку отшибли, — начал я. — Чего не агришься?       — Нахер ты мне уперся, — устало отмахнулся он. — Мне бы покемарить часок, и чтоб никто над душой не стоял.       — Я тебя видел на площади, — напомнил я.       — И что? — он коротко мазнул по мне взглядом.       — Ты там был из самых буйных.       — Так и ты не ангел.       Он остановился перед входом в подземку и, пошарив по карманам, разочарованно скривился.       — Мрази, — выдохнул он, имея в виду то ли ментов, то ли жизнь в целом.       — Курить есть?       Я молча протянул ему пачку.       — Данке, — отозвался он, прикуривая. Я лишь кивнул. — До первого поезда еще вечность скучать.       Он осмотрелся и пошел к ближайшей скамейке.       Я сел рядом. Некоторое время мы старательно делали вид, что другого не существует. Курили, глядя в пустоту, и каждый думал о своем. Я размышлял о том, что «братья», наверное, зря считают меня одним из лучших. Прямо сейчас я сидел в полуметре от панковской крысы и не предпринимал ровным счетом ничего. Более того — я с ним разговаривал и делился сигаретами. Но, с другой стороны, качать права сейчас было бы просто тупо. Он меня игнорировал, а лезть на рожон, когда едва стоишь на ногах, я никогда не любил.       Из мыслей меня вырвал резкий скрежет и какой-то невнятный звук. Зеленый тоже вскинулся, вглядываясь в темноту парковых аллей.       — Слышал? — спросил он. Я кивнул. — Что за хрень?       — Да черт его знает, — я пожал плечами, чувствуя, как по затылку пробежал холодок.       Он встал, осторожно выглянул за угол ближайшей постройки. В ту же секунду грохнуло разбитое стекло. Я непроизвольно вздрогнул.       — У тебя с «питбулями» как? — обернулся панк, и в его голосе не было и тени прежнего стеба.       — Как у всех, — ответил я, поднимаясь с лавки.       — Пора по съебам тогда. Их там как грязи, — бросил он, кивнув в сторону.       И всё-таки они нас приметили. Винить панка было не в чем: для них мы были заметны в равной степени. Какие у этой своры были понятия, я не знал, да и разбираться не тянуло. Ясно было одно: в одиночку против толпы ловить нечего — им плевать, кого втаптывать в асфальт. А район был чужой, глухой, свалить отсюда без проводника — дохлый номер.       — Сюда давай! — крикнул панк и лихо перемахнул через невысокую ограду.       Выбор был небогат: сдохнуть за принципы или малодушно спасти шкуру. Я выбрал второе.       Мы долго петляли дворами-колодцами, пока топот за спиной не стих. Наконец, он затормозил перед типовой девятиэтажкой и обернулся ко мне, тяжело дыша.       — Я типа дома, — сообщил он, вытирая пот со лба.       — Ну и заебись, — отозвался я. — Не благодари за то, что проводил.       — Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся он. — Слушай… Хочешь, можешь у меня перекантоваться до первого метро?       Я откровенно прифигел. Предложение было за гранью фантастики, но то ли от шока, то ли от дикого любопытства я буркнул «ладно». Он пропустил меня в подъезд и запер за нами дверь квартиры. На секунду я кожей почувствовал себя в ловушке.       — Проходи, — он слегка подтолкнул меня в спину, как конвойный.       — Сама любезность! — огрызнулся я, вешая куртку.       — Не фиалка, не рассыплешься, — парировал он.       В квартире оказалось неожиданно чисто. Совсем не так я представлял себе «крысиную нору». Больше всего поразили книжный стеллаж во всю стену и огромная клетка с шиншиллой в углу.       — Отмороженный, — прокомментировал он мое замешательство. — Садись. Вот тебе пульт. Я сделаю тебе чай, придурок.       — Спасибо, мразь, — в тон отозвался я.       Он вдруг весело заулыбался, и я, к своему стыду, не смог сдержать ответной ухмылки.       — Тебя как звать-то? — спросил я, когда он уже был на пороге кухни.       — Кирилл, — донеслось оттуда.       — Дима, — представился я. — И не зови меня придурком.       — Окей, Добер, — проигнорировав мое имя, отозвался он. — Чай какой будешь? — голос звучал уже почти миролюбиво.       — Черный.       Я щелкнул пультом, развалившись на диване. Он принес мне кружку и вазу с печеньем, а сам ушел в душ. Я продолжил рассматривать его берлогу. Просто разрыв шаблона! А где плакаты с КиШом? Где распятые кошки и груды пустых бутылок? Где вот это всё?       Он вышел из ванной, и я окончательно обомлел. Передо мной стоял какой-то миловидный парень с огромными голубыми глазами. А из-за ядовито-зеленых патл он вообще походил на героя японских мультиков. Чтобы добить меня окончательно, Кирилл достал с полки темно-синий футляр и нацепил очки.       — Чего пялишься? — буркнул он, чуть смутившись под моим тяжелым взглядом.       — Блядь… — не выдержал я. — Ты издеваешься?       — В плане? — не понял он, поправляя дужку очков.       — Это вот так вот панки выглядят в домашних условиях? — я не смог сдержать нервный смешок.       — Ну, может, у тебя посреди спальни бронзовый Гитлера стоит, а я что, дурак? — он скептически изогнул бровь.       — Не знаю, честно говоря, думал, что да, — хохотнул я, чувствуя, как уходит остаток напряжения.        — Да пошел ты, — он устало сел на край дивана. — Вы там все такие отбитые в своей тусовке?       — Кто бы говорил, — парировал я. — Вы-то, судя по площади, просто образец адекватности.       — Всё, хорош, — он выставил вперед ладонь. — Башка раскалывается. Спать пора. Или хрен знает — говорят, с сотрясением нельзя?       — Вроде нельзя, — кивнул я, вспоминая смутные наставления из какой-то книжки. — А я хочу, — бескомпромиссно заявил он.       Выгонять он меня не стал. Выдал белье, постелил на диване в гостиной, а сам ушел в спальню. Но нахлынувшая головная боль, пульсирующая в такт сердцу, уснуть так и не дала. Он тоже не спал. Я слышал через стенку, как он ворочается и вздыхает. Через полчаса он снова появился в дверях.       — Спишь? — спросил он вполголоса, не включая свет. Очки он так и не снял.       — Нет, — я сел, потирая голову.       — Капец башке, — он зажал виски ладонями и зажмурился. — Вот сколько раз зарекался ввязываться в это дерьмо.       — Дебил, чего уж там, — беззлобно отозвался я.       — Вломил бы тебе за борзость, но, сука, слишком плохо, — он обреченно плюхнулся рядом на диван.       Я наугад щелкнул пультом, включая телевизор.       — О! «Звездные войны»! Оставь! — он вдруг вцепился мне в запястье с неожиданной силой. — Не переключай! Я ошалел от такого выпада.       — Бешеный, — я осторожно отстранился, глядя на него как на сумасшедшего.       Он лишь повернулся ко мне и как-то безумно улыбнулся.       Я никогда не мог досмотреть до конца ни одну часть этой саги — засыпал на середине. Так вышло и в этот раз. Проснулся я, когда за окном уже серой полосой занимался рассвет. Телевизор тихо шипел белым шумом. Самое занятное было в том, что «крысеныш» никуда не ушел. Он спал тут же, на диване, уютно устроившись у меня под боком.       — Эй, вставай, педик, — я толкнул его в бок. Он едва приоткрыл глаза и сонно потянулся, ничуть не смущенный моим присутствием.       — Чего орешь? — спокойно спросил он, даже не думая выбираться из-под одеяла. — Тебе надо, ты и вставай. И сам ты педик.       — Не я же к тебе в койку залез, — парировал я.       — Ну, вообще-то, это моя койка, — он лениво повернулся на бок, глядя на меня с видом победителя.       — Урою! — пообещал я, нависнув над ним и придавив его к дивану.       Он откинул голову на подушку и заулыбался. Шутки я с ним, что ли, шучу? Я же серьезно… Но тут я посмотрел на него. Блядь… Какой же он красивый: приоткрытые губы с пирсингом, спутанные зеленые пряди, прямой вызов в голубых глазах. Футболка сползла, обнажив острую ключицу. Что со мной вообще происходит? Ресницы длинные, как у девчонки, черные. Он прерывисто вздохнул, а я буквально чувствовал, как плавлюсь. Мое колено между его ног, он слишком близко. Эта долбаная, двусмысленная поза.       Он прикусил губу и на секунду отвел взгляд. В этот миг я не нашел ничего лучше, чем заткнуть его поцелуем. Как? Почему? Черт его знает! Просто порыв. И вот я уже терзаю его губы, а он, тварь, отвечает, только усугубляя ситуацию. «Какого хрена?» — последняя мысль растянулась тонкой горизонтальной нитью, будто мозг выключили из розетки. Его руки обвились вокруг моей шеи, я прижался к нему всем телом, целуя как сумасшедший. Холодный вкус металла от пирсинга смешивался со вкусом крови. Он вздрагивал под моими руками. Гребаный панк…       Он прикусил губу и на секунду отвел взгляд. В этот миг я не нашел ничего лучше, чем заткнуть его поцелуем. Как? Почему? Черт его знает! Просто порыв. И вот я уже терзаю его губы, а он, тварь такая, отвечает, только усугубляя ситуацию. «Какого хрена?» — эта мысль промелькнула последней тонкой нитью, прежде чем мозг окончательно выключило из розетки. Его руки обвились вокруг моей шеи, я прижался к нему всем телом, целуя как сумасшедший. Холодный вкус металла от пирсинга смешивался со вкусом крови. Он вздрагивал под моими руками. Гребаный панк…       Я так и не понял, что это было, но мы трахались как ненормальные. Я сжимал его волосы, он стонал, запрокидывая голову, а я ловил такой кайф, что зашкаливало — будто пять лет сидел в завязке.       Теперь он лежал рядом на животе. Растрепанный, он казался еще невозможнее, чем раньше. Я не сдержался — снова потянулся к нему. Провел ладонью по спине — это уже ощущалось как нечто естественное после того, как я облапал и облизал его с ног до головы. Он приоткрыл глаза и что-то невнятно промычал. Внутри ворочалось странное чувство, которому я не знал названия. Из-за таких чувств, наверное, по утрам тащат кофе в постель.       — Ты мразь, — сообщил я, но голос прозвучал предательски елейно.       Он повернул голову набок, глядя на меня в упор.       — Ты тоже, — отозвался он и, показав язык, перевернулся на спину, снова взявшись за пульт.       — Прикройся хоть, — я швырнул в него край одеяла.       — А сам-то? Смущаешься? — он тут же откинул его назад, насмешливо выгнув бровь.       — Тебе бы смущаться, — огрызнулся я, — не меня же оттрахали, как шлюху.       — Сказал скин, у которого встает на мужиков, — хохотнул он.       — Я тебя прикончу.       — Как утром? — он ухмыльнулся, щурясь от солнца.       — Язва, — я притянул его к себе.       Он приподнялся и внезапно лизнул меня в скулу. Тело отозвалось мгновенно, словно по щелчку.       — Охренеть, — довольно изрек он, и его рука бесцеремонно скользнула вниз. Я лишь сжал зубы.       После очередной пары часов кувырканий он всё-таки изъявил желание пожевать.       — Какого хрена? — устало выдохнул я.       Он сидел на мне верхом — наглая сволочь, но я даже не шевелился, боясь, что он слезет.       — У тебя что, и раньше было с мужиками?       — Ну… — неопределенно протянул он, рисуя пальцем узоры на моей груди.       — Блядь… — я положил руки на его бедра и простонал.       Ни на одну бабу я так не реагировал. Он улыбнулся и улегся под бок. Охуенный…       — Жрать-то будем? — спросил он, чувствительно прикусив мое плечо. — По ходу, надо, — серьезно отозвался я, картинно изобразив испуг.       В итоге встали мы только через час. И тут я осознал одну тупую вещь: мне хочется таскаться за ним по пятам. Он ловил мой взгляд, оборачивался через плечо и дразнился, показывая проколотый язык, а мне до зуда в ладонях хотелось снова его облапать. Периодически я не сдерживался, и мы надолго зависали, целуясь прямо посреди кухни.       Пока он был в душе, я пытался хоть как-то переварить случившееся. Всё это казалось каким-то нереальным трипом. Но то, с каким нетерпением я ждал, когда зашумит вода и он вернется… Я вспомнил, как меньше суток назад мечтал проломить ему череп. Как искренне ненавидел. Мы же не просто разные — мы по разные стороны баррикад! Что общего у скинхеда с панком? Что вообще может быть между нами общего? С какой стати я это делаю?       Но, блядь, я просто не мог по-другому. И, что самое странное, я не чувствовал, что это плохо. Это было правильно. А если это «плохо», тогда что вообще такое «хорошо»? Другое дело, что «свои» не поймут. Ну так я и не нанимался объяснять. В конце концов, любому недовольному можно просто съездить по рылу — это я умел лучше всего. Но вот убеждения… С другой стороны, подумаешь — панк. Тут я завис. «Подумаешь, панк?» Офигеть, как легко я это проглотил.       — Отмороженный, — он прошел мимо, нарочно задев меня плечом. Я поймал его за талию и притянул к себе. — А ты не переигрываешь? — с сомнением спросил он, заглядывая мне в глаза. — Я и не играю, — ответил я, чувствуя, как его руки смыкаются на моем поясе.       Теперь мы встречались постоянно. Я забивал на сходки ради него, он прогуливал свои шабаши ради меня. Я чувствовал себя Ромео, ни больше ни меньше, прекрасно понимая: если кто-то из «ультрас» нас застукает, дожить до старости нам не светит. Убивают и за меньшие грехи. Но мне, честно говоря, было плевать. Главное, что жизнь наконец обрела какой-то осязаемый смысл: мне просто хотелось быть рядом.       Оказалось, мы похожи сильнее, чем я думал. Характер — говно что у него, что у меня. Да он, по сути, был моей чертовой патлатой копией! Мы не ругались, мы бурно выясняли отношения, а потом так же бурно искали компромисс. И всегда находили. Ради одного этого стоило рисковать головой.       — Чё как? — он с разбега рухнул мне на колени.       — Ты, блядь, убьешь меня когда-нибудь! — беззлобно проворчал я, ловя его.       — Да ладно? — он задорно укусил меня за ухо. — Чот соскучился даже. Ты где пропадал, мразь ты эдакая?       — Работал я, крысеныш, чтобы тебе джойстики твои поганые купить, — улыбаясь, ответил я в тон.       — Серьезно?! — он сполз на диван и уютно привалился к моему плечу. — А я тебе часы купил. Те самые, уродские, которые ты хотел.       — Баран, — это было вместо «спасибо» и, как обычно, закончилось долгим поцелуем.       Короче, люблю я его, походу. И женюсь точно на нем же. А жить мы уедем в Германию — должно же хоть что-то в этой жизни отвечать моим принципам.