краснолюдский спирт

В трактире Йорвету не нравилось. Его в целом напрягали замкнутые тесные пространства, давили на шею, как пеньковая петля. Кто-то сказал бы, что трактир был как раз широким, с высокими прокопченными потолками — особенно как для краснолюдов, но Йорвет привык к шелестящему простору леса, к его освежающим запахам, а не к тяжелому духу кислого пива, чесночных закусок и крепкого пота. Но он все же сидел на скамье рядом с ведьмаком, неподвижный и мрачный, прислушиваясь к шумной жизни трактира. Между столами сновали краснолюдки и человечьи девки, разносили кружки с пенным каэдвенским и со знаменитой махакамской медовухой. Краснолюдские грудные голоса сливались в один большой гул, похожий на обвал в шахте. По крайней мере, Йорвету эти звуки казались отвратительно громкими и грохочущими вразнобой, совсем лишенными природной гармонии. Когда кто-то из краснолюдов выволокся в середину зала в обнимку со старой волынкой, стало еще хуже — и Йорвету захотелось залить свои уши горячим свечным воском, но не слышать эти визжаще-кашляющие звуки, исторгаемые несчастным инструментом, который раздувался и опадал мехами под действием мощных краснолюдских легких. Но собравшимся, уже изрядно подпитым, это явно нравилось, и они встречали неумелого музыканта восторженным ревом, стучали кулаками по столам и топали, отбивая в такт, и Йорвету казалось, что он узнает боевые ритмы… Если бы эти краснолюды гремели не в бесполезном пьянстве, а вышли сражаться за свою свободу… Пересекшись взглядом с Лютиком, сидевшим напротив, Йорвет увидел на лице поэта невыразимое страдание. Он дергал Золтана за рукав и картинно умолял прекратить это измывательство над искусством, но краснолюд только посмеивался, поглаживая усы. — Йорвет, тебе бы выпить, — вздохнул ведьмак, отвлекая. У Геральта из Ривии был удивительно певучий выговор на Старшей Речи, почти эльфский, но вот имя выходило как-то смазанно, слишком мягко — «Йорве». Это Йорвету не нравилось; как будто они приятели. — Я не пью, — отрезал он. — Ты же видел, что эта дрянь сделала с Седриком? Я не собираюсь… «Закончить жизнь так же», — хотел презрительно выдавить Йорвет, но спохватился: не стоило обижать память старого товарища, который все же ушел так, как полагалось свободному воину, а не опустившемуся пьянице. И все равно сразу вспоминались мутные глаза Седрика, потерявшегося на дне бутылки, совсем зачарованного огненной водой. — Седрик пил, чтобы забыть. А я тебе предлагаю немного отвлечься и повеселиться, — терпеливо втолковывал Геральт. — У меня нет поводов для веселья, Gwynbleidd. Ведьмак снова вздохнул. Они сидели на самом дальнем конце стола, чтобы краснолюды могли спокойно травить свои грубые шутки и обсуждать прошлые битвы. Геральт предпочитал держаться в темном углу, но все равно глаза, янтарные, мерцающие, как у кошки, его выдавали. В трактире он казался обманчиво расслабленным и спокойным, даже немного пьяным, но Йорвет прекрасно знал, какие у ведьмаков рефлексы — при желании Геральт мог обезглавить всех за этим столом, прежде чем они поймут, что происходит, и хотя бы потянутся за оружием. Лето производил впечатление недочеловека, который занялся бы таким ради развлечения. Но с Геральтом что-то не так, и это смутно беспокоило Йорвета. Ведьмак казался мягче, чем о нем рассказывали, доброжелательнее; иногда у него был такой растерянный вид, как будто он понятия не имел, правильный ли выбор делает, но история показывала, что Геральт всегда уверенно рвался туда, где кого-то обижают. Охотник на чудовищ не обязан спасать эльфских женщин из пожара; «Наши женщины готовы к смерти», — собственные слова еще горчили у Йорвета на языке. Он был готов отпустить этих эльфок к богам, как и многих других, беззаветно следующих за ним ради обещанной лучшей жизни, но только Геральт нашел силы перемахнуть через высокий борт барки и кинуться на выручку. Этот самый Геральт в конце концов и притащил его в трактир, не позволяя отсиживаться со своими лучниками в тесной хибаре на краю города. Когда они вошли, кто-то успел сказать про «ебучих Белок» и убийц, но Геральт обжег говорившего яростным взглядом. Ведьмака уважали после того, как тот избавился от трупоедов в шахте, и он был на короткой ноге со старостой Бурдоном, так что ему позволялось многое. В том числе — сомнительная компания. — Слушай, тебе нужно, чтобы эти люди и краснолюды, — Геральт обвел широким жестом сгрудившуюся толпу, — признали тебя честным эльфом, а не головорезом из леса. Тогда тебе начнут понемногу верить и не придется выставлять у дверей охрану. Саския хотела бы, чтобы тебя приняли в городе… И иногда лучший способ — это показать, что ты тоже живой, такой же, как они. Поешь, выпей, найди себе красивую эльфку, потанцуй… Йорвет ядовито усмехнулся: ни одна из женщин его народа не ляжет с тем, у кого наполовину отрублено лицо. Когда партизанишь в лесу и сражаешься за жизнь, тебя не волнует, как ровно срастаются шрамы, но у эльфок все-таки есть гордость и чувство прекрасного. В отличие от человечек… — Я мутант и урод, я знаю, о чем говорю, — заметил Геральт, приняв эту усмешку на свой счет. — Еще до того, как на меня повесили убийство короля, люди косо глядели и плевались вслед. Я для них такое же чудовище, как и те, кого я убиваю. — Но ты не самый разыскиваемый эльф Севера. — Это да… Но никогда не поздно сделать первый шаг навстречу, — довольно сказал Геральт, чуть прищурив светящиеся глаза. — Тебе же нравится в Вергене, тут каждый может быть свободен. До того, как армия Хенсельта здесь все выжжет, я полагаю, — сипло рассмеялся он и залпом допил свой стакан, тут же доливая еще. Пока они негромко беседовали, Йорвет заметил какое-то движение. Это Лютик, уставший слушать стоны волынки, упрямо вылезал из-за стола, чуть покачиваясь, подхватил драгоценную лютню, как матери носят младенцев, и устремился на место уже уставшего, задыхающегося краснолюда — его лицо и впрямь было рдяным от выпивки и натуги. Народ зашевелился, встрепенулся. Слава барда была многим известна, и даже до Йорвета доходили слухи о том, что Лютик прячет под щегольской шапочкой с пером полуэльфьи острые уши… — У него лютня из Dol Blathana, — не замечая, что губы его движутся сами собой, прошептал Йорвет, подаваясь вперед. Он не приглядывался прежде — мысли были забиты совсем другим. — Это подарок, — вступился Геральт. — Лютик поэт, а не вор, и он не взял бы чужого инструмента, уймись. Торувьель ее подарила, эльфка из ваших. Последний раз я видел ее под Вызимой. — Группа в Темнолесье, — кивнул Йорвет. — Она… — Ты не на военном совете. Послушай лучше. И Йорвет замолк — больше из любопытства. Во время сплава по Понтару приходилось слушать, как Лютик сидит в углу и бесконечно перебирает струны, но это была всего лишь тоскливая мелодия, немного плачущая, хотя и изящная, а настоящих песен и знаменитых куплетов Йорвет от него не слышал. И вот бард, словно вмиг протрезвел, скользнул бледными пальцами по лютне, чуть склонив голову, прислушиваясь к чистому звучанию. — От жажды умираю над ручьем. Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя. Куда бы ни пошел, везде мой дом, Чужбина мне — страна моя родная, Я знаю все, я ничего не знаю. Мне из людей всего понятней тот, Кто лебедицу вороном зовет. Я сомневаюсь в явном, верю чуду. Нагой, как червь, пышнее всех господ. Я всеми принят, изгнан отовсюду. — А я думал, будет про любовь… — пожаловался Золтан и с досадой отвернулся, чтобы никто не заметил, что от строк Лютика что-то блеснуло в его глазах. Йорвет медленно покачал головой. Он мог бы многое рассказать о том, каково в самом деле жить без родины, без дома, смотреть на обломки, которые попирает ногами наглое и бессмысленное племя людей, но злиться на поэта за его красивые строчки не стоило. Сейчас они все тут были безродные, без страны и без надежды. Может, не дело такие песни перед большими битвами петь… Стараясь отвлечься, Йорвет повернулся к Геральту, посмотрел на его стакан. Тепло прогретого камином зала душило его, и потолок как будто давил на голову, и Йорвету хотелось затеряться, спрятаться от неприятного чувства. «Я по земле с опаскою ступаю. Не вехам, а туману доверяю. Глухой меня услышит и поймет. И для меня полыни горше мед», — выпевал Лютик, и это было невыносимо. — Так что ты пьешь? — Краснолюдский спирт, — хмыкнул Геральт. — Иначе ведьмаков не берет. Да стой ты, может, лучше медовухи попросить?.. Йорвет уже глотнул; горло выжгло, он стиснул зубы, чтобы не закашляться на потеху краснолюдам. Из глаза потекли слезы, но в полутьме этого не заметили, да и многие сами шмыгали носом от грустной баллады Лютика. Прижавшись лбом к дубовому столу, Йорвет чувствовал, как сердце начинает биться чаще, громче, словно на него речной волной накатывало — неторопливо, маслянисто-гладко, неумолимо. Он помнил опьянение из времен своей юности, тогда, сотню лет назад, много чего было, что вспоминать не хотелось, стыдно как-то — и все же жизнь тогда была немного проще. Не лучше, но проще. А сейчас выпивка вдруг оказалась ядреной, бритвенно-острой. Возраст никого не щадит. Сочувственно похлопав его по спине, Геральт придвинул кувшин с водой, которую Йорвет себе ядовито попросил, когда они только пришли. — Yea, я знал, что это глупая затея, — пробормотал он, оглядываясь. Глаз жгло, уши настороженно прижались к голове. Но краснолюды ничего не замечали, только Ярпен Зигрин поднял кружку — за его здоровье или совсем наоборот? — и улыбнулся, скаля крепкие зубы, и Йорвет оскалился в ответ, сам не зная зачем. Он предпочитал все контролировать, хотя и впадал в бешенство при виде человеческой жестокости и казнил без разбора, случалось. Йорвет не выносил людей, их стремление разрушать и портить все хорошее, к чему они прикасаются, и как-то гадко было от того, что пение человека шевельнуло нечто в его очерствевшей душе. И все же — этот человек сидел здесь с ними, в полном нелюдей трактире, и свободно называл краснолюдов друзьями, пока те требовали с него новую балладу, перебивая друг друга и споря. Когда Йорвет резко встал, многие насторожились, как будто предчувствуя драку, но он не собирался ни на кого кидаться, как бешеный пес. «Это Белка», — зашелестело в углах, его мгновенно узнали по алой повязке. — Essea… Я тоже могу сыграть, — сказал Йорвет, облизывая пересохшие губы. Геральт чуть посторонился, пропуская его, и скользнул на соседнюю лавку серой тенью, чтобы быть ближе — собирался отбивать стрелы, которые в него полетят? Усмехнувшись ему, Йорвет вышел вперед, расправил плечи, словно подначивая кого-нибудь кинуться на него — хоть с тяжелым кайлом. Награда, объявленная за его голову, явно того стоила. Но краснолюды ждали. Лютик улыбнулся; когда песня кончилась, он из чарователя душ превратился просто в пьяненького человека. Протянул ему вдруг свою лютню — Йорвет только нежно провел по изящному грифу, приласкал струны, как кошку, и покачал головой. У него была с собой флейта — возможно, он немного верил, что инструмент приносит удачу. Обычно Йорвет играл в одиночестве или когда нужно было подбодрить усталый отряд. Музыка их оживляла и внушала веру в будущее, потому что словеса Йорвет плести был не мастер, если это не оскорбления. Он сел на выдвинутый для Лютика стул, прикрыл глаза, позволяя пьяной пустоте сомкнуться вокруг, стереть грязный кабак, жадные взгляды, устремленные на него. Он снова был в лесу, сидел на удобно изогнутой ветке и играл… Флейта ожила. Йорвет мог бы сплести историю, рассказать о крови, отчаянии и пламени — о том, чем он жил. Вряд ли такая музыка порадовала хоть кого-то в целом мире, и он играл о надежде, не о поблекшей мечте Dol Blathana, а о свободе, о стране, где они смогут жить, не скрывая уши под засаленной тряпкой и не прячась в загнивающих нелюдских кварталах, чтобы не оскорбить взгляд кого-то из богатеев, проезжающих по мостовой… Люди уничтожали все, что отличалось от них, но сегодня Йорвет слишком устал, чтобы отвечать им жестокостью. Он скучал по лесной чаще, по шелесту крон и пению птиц, с которыми сливались пересвистывания его разведчиков, но Флотзам остался позади. А свобода — немного ближе. Йорвет понял, что песня флейты умолкла, а он сидит, повесив голову, будто спящий. Никто не решался его потревожить, пока Геральт не коснулся плеча с немого согласия краснолюдов. Возможно, они считали, что ведьмак сам ответственен за Белку, которую притащил в приличное заведение. Йорвет устало усмехнулся уголком рта, чувствуя, как натягивается неподатливая кожа старого шрама. — Идем-ка, прогуляемся, — проворчал Геральт, поднимая его и подталкивая к двери. Снаружи царила тихая, прохладная ночь — как окунуть напеченную солнцем голову в лесной родник. Верген молчал: местные шахтеры предпочитали мирно лечь спать, чтобы справиться с завтрашней сменой, а все остальные собрались в душном трактире за их спинами. Йорвет тихо рассмеялся и упал на землю, подтянул колени к груди, обнимая их руками, и поднял голову к небу. Над ними сияли разящие Стрелы Аэлирэнн. Интересно, как назовут люди эти звезды, когда в каком-нибудь грязном подвале умрет последний Aen Seidhe? — Мой народ умирает, Vatt’ghern, а они веселятся и пьют, — сквозь зубы процедил Йорвет. — Мы все умираем. Я имею в виду — физически. Физиологически. Это постоянный процесс, который никто не может остановить, природа… Хотя некоторые умирают помедленнее, — откликнулся Геральт, прислонившись к стене рядом; на него, кажется, напала охота пофилософствовать. — Один сейчас отдает концы, а кто-то другой пляшет и поет, таков мир. Невозможно все время жить войной, иначе у тебя больше ничего не останется. Можешь считать их пьяницами и глупцами, но они за это бьются. Не за какую-то недостижимую идею, а за мирный вечер в кругу друзей, когда все счастливы и могут выпить за погибших. Их отвлек скрип двери и тяжелый топот краснолюдских сапог. — О-о, а я говорил, что Белка пить не умеет, — хохотнул скрипучий голос. — Куда ему наш спирт-то, они только свои утонченные, едрить их в гузна, вина и умеют распивать. Не боись, ушастый, сможешь доползти до моего дома с утра — налью рассольчика! — Иди себе, Скаггс, в нужник, — добродушно отослал его Геральт. — И смотри сам туда не свались. Йорвет лениво наблюдал за пошатывающейся невысокой фигурой. Шелдон Скаггс сам пытался что-то напеть, какую-то дурную частушку про дамские усики и задранные юбки, но выходило из рук вон плохо. Хмель придавал ему смелости горланить громче. Йорвет обреченно вздохнул. С дурновкусием краснолюдов он мог смириться, с прожиганием жизни — никогда. Он не чувствовал себя сильно пьяным, и ночь остудила виски. Эта обреченная злость копилась в нем годами, он готов был ворваться в нелюдской квартал во Флотзаме и завыть, поглядев, во что они сами себя превратили, смирившись и спившись. Но это были всего лишь минутные порывы, которые теперь вернулись к нему навязчивым кошмаром. Все должно было случиться не так, он шел на службу к великой воительнице, убившей дракона, а теперь она подло отравлена, город окружен непонятной волшбой, а они сидят в ожидании чего-то неизвестного, растрачивая себя на пиво и краснолюдский спирт, будь он трижды проклят. — Может, тебе кажется, что ты самый несчастный эльф на свете, но остальные тоже переживают не лучшие времена, — мрачно заявил Геральт. — Взять хоть меня: воспоминания так и не вернулись, только обрывками, и то… Я предпочел бы не помнить, каково умирать. Любопытство заставило Йорвета поднять голову и посмотреть на Геральта. Может, в этом-то все и дело: он забыл, каково быть ведьмаком. Но Йорвет ни за что не отказался бы от своей памяти, несмотря на болезненные воспоминания. Это было то, из чего сложился Йорвет, убийца, командир скоя’таэлей. — Блядство, я не планировал жаловаться, — вздохнул ведьмак, потирая лицо. — Не то чтобы это должно волновать кого-то, кроме меня. — Мы все возлагаем на тебя слишком большие надежды, верно? — догадался Йорвет. Геральт потерял память, а потом — короля, которому служил (хотя Йорвет и сожалел, что не лично перегрыз горло этому ублюдку), и женщину, которую любил. У него ничего не осталось. Йорвет мог бы многое рассказать о потерях. — Все вокруг делают вид, что знают, кто я такой, — усмехнулся Геральт. — Мне остается только подыгрывать им, когда они рассказывают очередную историю, как мы кого-то победили или спасли. Песенки Лютика, как ты понимаешь, не особо помогают разобраться: там хватит подвигов на десять ведьмаков. — Мой народ знает историю о ведьмаке Геральте, который погиб, защищая Старшие Расы от погрома в Ривии. — Я вспомнил недавно, — кивнул Геральт и коснулся груди, скривившись, словно до сих пор чувствовал пробившие сердце вилы. — Ты поэтому решил спасти эльфов во Флотзаме? — Нет, просто остановился и сказал себе: «Эй, Геральт, это как-то неправильно, что какой-то безумец жжет эльфок, только потому что у них острые уши». Полезно, знаешь ли, иногда поговорить с собой. Когда Геральт скалился так, он и впрямь походил на волка, но Йорвет научился угадывать его неуверенность. Кажется, они оба были не теми, кем другие их считали. Луна заливала лицо Геральта неверным светом, делая его похожим на мертвеца. Впрочем, вздумай Йорвет снять бандану, и его кто-то мог бы принять за изувеченный труп. Он покачал головой, вдруг стало прохладно, ветер забрался под воротник, заставляя поежиться. Захотелось снова выпить и почувствовать пожар в груди, заслонивший тоску. Йорвет хотел что-то сказать, когда вдруг из-за двери вылетел взлохмаченный Лютик, успевший потерять шляпу. От него пахло алкоголем и сладковатыми женскими духами, и он накинулся прямо на Йорвета — точнее, накинулся бы, если б Геральт не ухватил его за воротник куртки, придерживая, как заигравшегося котенка. Лютик широко, ошалело улыбался и блестел пьяными глазами: — Мастер Йорвет, мастер Йорвет, ну куда ж вы!.. Там все просят, хотят еще флейту послушать! Я с ними один не справляюсь!.. — И правда хотят? — задумчиво переспросил Йорвет. — Ты извини его, он бывает надоедливым, — сказал Геральт, сурово встряхивая барда. — Лютик, не лезь к Белкам, а то голову отрежут. — Я сыграю, — неожиданно для себя вмешался Йорвет. Геральт удивленно моргнул, а потом рассмеялся — удивительно по-человечьи для ведьмака, — отпустил взбудораженного Лютика и потрепал Йорвета по плечу. Ему не нравилось, когда его касались; рука сама потянулась к ножу на поясе, но Йорвет отдернул пальцы, как будто обжегшись. Он зашел в трактир, протолкался сквозь густую толпу. Повелительно подозвал к себе Лютика, отвлекшегося на то, чтобы глотнуть еще пенного каэдвенского. Геральт остановился у стола, довольно осклабившись, глядя на них. — Sh’aente, taedh, — подсказал растерявшемуся Лютику Йорвет, по-лисьи улыбаясь. И заиграл как в последний раз.