Живая

Химено. Раскованная, весёлая, яркая, шумная — всегда пьяна, раскуривает сигарету, глядит единственным глазом. Такая живая. Она всегда права. Призрак холоден мертвенно, бледен, ниспадают его сальные волосы нефтяными прядями до сотни белых плеч. Химено заправляет в них цветы, а они тают в нём до сухих стеблей. Она ничего не боится. Приходит домой пьяная, волосы в крови, рубашка смята. От охотников всегда несëт дешёвым алкоголем и металлом, ожидал ли кто-то большего? Химено смеётся. Призрак погладит её по спине. Его рука бродит за ней дворняжкой брошенной, которой некуда больше идти — следует и в огонь, и в заброшенный отель, и в море, и в холод. Смотрит незрячими глазами: «Одного глаза мало» Чего добивался? Чего добился? Теперь у них единое око на двоих. Васильковое око Химено в его пустой глазнице. Призрак не видит всё ещё. Рука его, дворняжка, гладит Химено по волосам, густым, чёрным — ему нужны такие же. Срезала она случайно сегодня, на этой же попойке, хвост напарника. Он предложил оставить себе, смутился видимо. Призрак бы так же срезал её собственные — они той же длинны, будет такой же талисман на удачу забавный висеть на его шее, удавкой опоясанной! Молит неслышно: Отдай! Отдай! Отдай! — Хочешь ли, Химено, руку мою вторую? Химено цокает языком. Улыбается так, как только старым друзьям улыбаются: — Не за просто так, призрак? — склоняет голову. Демон (рука его) на палец вьет тёмную прядь, намекает туманно. Непохожую на его совершенно, у нее волосы мягкие и тёплые, его — льются нефтью, чёрной крови водопадом. Ему нужно. Нужно, молит, слышишь, Химено? Она говорит — Я отращу их и отдам тебе. Даже не думай забыть о своём предложении. Призрак не забудет. Химено никогда не думала о том, что случилось с её глазом. Аки спросил, пожирает ли призрак жертвы, ему принесённые? — Ха! Слушай, я как-то никогда об этом не спрашивала. — она усмехается бодро. Она о многом спросила в те редкие моменты, когда он говорил с ней, но не помнила и половины своих вопросов. Под тёмной ивой, пьяная и живая, вплетая в косы демона цветы, Химено была если не самой жизнью, то её спасением. Охотница. Скольких она схоронила? — Если честно, я никогда не видела, чтобы он что-то ел в прямом смысле этого слова. — она подпирает подбородок пальцами, объясняя — Не как демон-лис, я имею в виду. В конце концов, он же бестелесен. Зачем призрачному существу тела охотников? Хороший вопрос. Надо будет задать его в следующий раз. Редким случаем показывал призрак свое лицо, появляясь под кроной древней ивы у озера, руками своими покрывая её ствол и корни. Химено гладит его по волосам, как он её совсем недавно. Те смолятся, оставляют на её руках чёрный след. Она трезва, впервые за месяц идёт домой трезвой и призрака это почти беспокоит. Его восприятие «человеческого» не зависит от людей и их правил, у него своё «правильное». Химено, как давным-давно им было решено, всегда права, хочет она этого или нет. — Призрак, — говорит охотница, заплетая прядь его волос в тонкую косу. — Хотела всё у тебя спросить… Кривится его лицо в острозубой улыбке. Ему не открыть заштопанных глаз, он не видит, рукой своей тянется на голос. Она, в сравнении с призрачной ладонью, кажется непреодолимо огромной, неловкой. Химено ступает на неё, твёрдо стоит прямыми ногами на подушечках его пальце. Призрак поднимает её выше, к кроне и своему лицу, точно бы это могло бы ему что-то дать. Глаза их теперь на одном уровне, шею (или место, где у человека была бы шея, а у него — цветов диких вереница) существо выпрямляет. А сгибал зачем? — Спроси. — Ты съел мой глаз, который я тебе скормила? — улыбается бодро, но призрак этого не видит, слышит только по голосу, что ей весело. Она его не боится. — А ты — мою руку? — и может он насмехается, а может — в самом деле ему интересно, задумывалась ли охотница о том, чтобы вкусить демонову плоть? Её рука, дворняжка, что за ней бегает, конечно же, бесплотна, но та, которая держит её сейчас — нет. Химено думает: если бы она его укусила, было бы это достаточным проявлением сумасбродства, чтобы выжить, как говорил Кишибе? И делает ли её безумной уже то, что она над этим размышляет? Демон продолжает: — Нет. Твой глаз мне был нужен, чтобы видеть. — Не получилось. Ты всё ещё слеп. — догадывается она. Призрак кивает. Человеческие глаза не подошли. Он объясняет, как старой подруге: — Я вижу страх, следую за его запахом в темноте, он кормит меня. Но не вижу тебя. — Было бы чему удивляться. В дверь уже вхожу, надвое сгибаясь — мне не по годам бояться призраков. Она улыбается, смеётся. Демон склоняет голову набок в неком жесте, который и сам не понял до конца. Так делают люди. — Ты стольких похоронила. Разве ты не думала никогда, что они могут вернуться к тебе, не страшилась? Химено отступает, открывает широко единственный глаз. Открывает она, а видит он — впервые, никогда до этого не видел, шёл на её голос, многочисленными руками нащупать пытался, но не знал. Тянет к ней призрачные лапы — нет, нет, нет! Это неправильно. Химено не должна бояться. Она всегда права. Химено хмурится. Тучи сгущаются, но развеиваются вновь без остатка через мгновение, и призрак уже не может отыскать её последней рукой. Женщине кажется, что он прикосновениями призрачными порывается её, точно бы ребёнка, успокоить. — Не думала. Но и сейчас не боюсь. Пусть возвращаются — мне тоже есть, что им сказать. Демон хвалит перед тем, как опустить её на землю: — Молодец. Потому что Химено никогда не боится. *** У змеи не глаза, а две иглы. Химено боится так, как никогда в жизни не боялась, больше всего. Призрак боится вдвойне — это неправильно, разве может человек так бояться? Сотни, тысячи страхов видел он за свою вечность, когда появлялся в городах, когда бродил под ивовыми кронами в облике девы мертвенной, хватая одиноких горожан за рукава кимоно, но никогда не видел, чтобы боялись не «чего-то», а «за кого-то». Химено боится за Аки, а призрак — за Химено, и это неправильно, так неправильно, как никогда не должно быть. Нет-нет-нет! Она направляет руку, а он одергивает её, голосом за спиной ей говорит: — Не хочу. Она слишком жуткая. Он закрывает губы её своей призрачной ладонью, её собственные давно пропитались кровью. — Призрак, я отдам тебе себя всю без остатка. — не молит, говорит решительно и спокойно, точно бы знает, что он не откажется, не имеет права отказаться. — А взамен отдай мне всю свою силу. Химено. Жертвенная, раскованная, весёлая, яркая, шумная, всё ещё немного пьяна с вчерашнего дня, он чувствует запах виски на её воротнике… Это правильно, господи, это же так правильно, истинно — ведь это Химено, а Химено, даже если не сама жизнь — её воплощенное спасение. Призрак усмехается не самодовольно, вымученно, ему нужна жизнь. Ему, мертвенному, больше всех нужна жизнь, эта одноглазая жизнь воплощенная, курящая и целующая каждого встречного на попойке насмерть, стольких схоронившая. Тянутся тонкие, бледные руки к змее, десяток из тысяч или сотен. Рассыпается женщина на части, как лепестки с застоявшегося в вазе иссохшего цветка, призрак забирает всю её без остатка даже не думая отказаться наперво хотя бы из вежливости. Химено. Такая живая, такая правильная, такая, какой и должны быть люди, как он верит. Пала без сил в его саду из рук и смольных волос, улыбается одними уголками губ, запуская пальцы в цветочный ковёр. Глубоко в преисподней, в холодной обители призрачной, откуда она никогда не вернётся, тянет призрак к ней одну из тысяч рук, поднося точно бы дар странный размокшую от крови сигарету. Ведь это так правильно, когда Химено, улыбаясь, укутывает любое помещение, в котором оказалась бы, тошнотворным ароматом табака. Она поднимает взгляд наверх, стараясь разглядеть лицо демона, точно бы опасаясь, что он солжет, когда она спросит: — Скажи, призрак, Аки плакал по мне? Призрак не понимает впервые, что он чувствует, что у него с лицом. И почему в прохладной влаге его щеки, впалые и бледные, если не бывает в аду никогда дождя? Щиплет незрячие глаза острая соль. Он шепчет успокаивающе так искренне (пусть и чуждо ему это слово), как только может: — Да. И не один. Многие-многие плакали.