верните мой две тысячи восемнадцатый

Медовые глаза Руслана переливаются в теплом фонарном свете, что доносится с улицы. Рука подносит к губам почти истлевшую сигарету, а через пару секунд с тонких губ слетают струйки дыма, которые тут же растворяются от легкого ветерка из кухонного окна. Руслан выглядит спокойно. Даже вполне довольно, несмотря на позднее время. Он рассматривает Кашина так тщательно, что Даня невольно ежится. Но это не неприятное чувство. Скорее просто необычное, вызванное взглядом полным восторга и… любви? в чужих глазах. Как же странно думать об этом всем, но как же приятно переплетать татуированные пальцы с чужими и чувствовать дрожь — то ли его, то ли собственную. Они курят что-то достаточно тяжелое, без кнопки, вкус табака оседает во рту. Кухня пропитывается этим запахом каждый божий день. Потому что Руслан каждый раз не может оставить Даню. В нем будто просыпается что-то маленькое и совершенно ему не свойственное. Что-то, что — остаться до утра, побыть вместе подольше, встретить рассвет на кухне. Они это, быть честными, даже не обговаривают. Руслан подавится, если что-то подобное вслух скажет, что уж говорить про Даню. Они вроде и в романтику какую-никакую играют, но "пацанские" внутренние установки никто не отменял, а раз-го-ва-ри-вать они еще не научились как следует. «Разговаривать и слышать» — вздыхает Даня про себя. Разговор сейчас смолкает, хотя все прошедшее время они проболтали без умолку. Просто наблюдают друг за другом и негласно соревнуются, кто больше дыма из легких выпустит, чтобы до другого достать. Обмениваются серыми струйками, но играют не совсем честно, каждый раз все приближаясь и приближаясь, так что расстояние между ними норовит полностью исчезнуть. Сигареты заканчиваются одновременно, оба тянутся к пепельнице, чтобы затушить, а в итоге получают разряд тока, столкнувшись на мгновение руками. Их странные игры с дымом тоже заканчиваются, никто не стремится вновь взять пачку. Лишь пристально смотрят в глаза, как завороженные. Расстояния-то всего ничего, жалких сантиметров десять. Теперь это новое развлечение — кто быстрее сдастся, кто первым признает, что невероятно слаб под действием чужого гипноза. Но даже азарт в таких вещах не оказывается сильнее желания быть ближе. Руслан наклоняется, окончательно убивая сантиметры между ними, впечатываясь в Данины губы. Привкус табака, недавно выпитого пива, запах чужой кожи, тепло рук, преданность в каждом действии, а еще свежий ветер, что залазит своими руками под футболку и щекочет ребра. Все это смешивается в полнейшее безумие. Они целуются вроде легко, но с таким напором, будто боятся потерять друг друга. Будто это последний раз. — Я счастлив, пока целую тебя, — оторвавшись тихо говорит Руслан, разглядывая голубые осколки в глазах напротив. На эту фразу Даня лишь хмыкает, думая, какой же Тушенцов иногда забавный со своими приливами нежности. Однако кончики ушей все равно заливаются ярко алым. Даня молчит. Ему сложно говорить что-то такое. Ну не умеет он, что делать. И чувства свои как показать тоже не знает. Хотя хочется, хотя нужно. Пересиливая себя, отчего-то сейчас это было сделать особенно сложно, Даня целует Руслана куда-то в переносицу и сплетает их пальцы. И эта картинка — последнее, что он помнит из той ночи, она так ярко впечатывается в голову, остается на внутренней стороне век, что даже спустя несколько лет кажется, что это было секунду назад. Откроешь глаза — и вот оно, все рядом, все здесь, как и было. Тепло. Даня открывает глаза и видит лишь белый потолок с играющим на нем лунным светом. Почему-то воспоминания пришли к нему сегодня ночью, когда вновь не удавалось долго уснуть. Обычно по окончанию дня в голове куча проблем, забот, вопросов, и бессмысленный поиск ответов в перегруженном мозге. Сначала все было именно так, но потом зацепившись за какую-то абсолютную чепуху, внутри стали пролетать события двухлетней давности. Непонятно почему именно сейчас эти кадры замелькали в голове, но от них стало так мягко и уютно, что Кашин, сам того не ожидая, медленно погрузился в сон, где теплые руки притягивали к себе его тело все ближе и где сухие губы слепо тыкались в ключицы, скулы, щеки — то ли пытаясь покрыть поцелуями его всего, то ли отчаянно ища губы. И единственным желанием спящего, а от того честного перед самим собой, Дани было проснуться где-то в две тысячи восемнадцатом.