Перевернем песочные часы

            Лёгкий ветер разносил пыль и песок по выжженной земле. В воздухе плыли неприятные запахи пота, крови и пороха. Сражение только что кончилось. Вокруг ещё ярко ощущался страх, смешавшийся со всеобщим неверием в чудо, внезапным облегчением, плавно перетекающим в ликование.       — Я останусь в Марли.       Микаса непонимающе смотрела на капитана, словно его не услышав. По-детски огромные, её глаза, казалось, не могли расшириться сильнее, однако удивление накатывало волной. И это его первые слова после всего?! Тело подрагивало от усталости, но вопрос вылился сам собой:       — Что? — лишь слово, словно выстрел в пустоту.       Леви молчал, не бросил даже взгляда на её уставшее, внезапно осунувшееся и заплаканное лицо. Дорожки слёз ещё не успели высохнуть и, смешавшись с кровью ссадин, пощипывали горящие щёки. Только что Микаса с трудом смогла отдать товарищам голову Эрена, чтобы ту поскорее унесли отсюда, пока никто не решил уничтожить последнюю ниточку, связывающую с прошлым. Это нехитрое действие давалось так тяжело, что казалось, вместе с ним из груди вырвали сердце, втоптав в горячий песок. Едва придя в себя, Микаса ринулась к капитану, единственному живому человеку, которому была готова доверить свои чувства, к единственному, кто помогал всё это время не сойти с ума.       «Я останусь в Марли». Слова колоколом отдавались в ушах, заставляя кровь забиться в жилах. Оглушающе тихий шепот капитана резал чувствительную ткань сознания, но не позволял словам проникать глубже. Мысли не давали принимать неизбежного, оберегали от шока, пытаясь перевести всё к тому, что Леви просто устал. Но что-то было не так. После стольких лет проведённых вместе Микаса могла совершенно точно сказать, что капитан не в себе. Толком не успев ничего сказать ему, она тупо уставилась на Леви, что опирался о холодный камень и смотрел в никуда. Стеклянный взгляд ледяных глаз. В последний раз она видела его таким разбитым лишь когда погиб Эрвин. Но сейчас же они победили. По-настоящему победили! Ужасной ценой, но они добились исчезновения силы титана. Теперь можно было начать жить заново, строить новый, счастливый мир.       — Я остаюсь здесь, — отчеканил Леви.       Каждое слово — молот забивающий гвоздь в крышку гроба. Почему он говорит об этом именно сейчас? Да и какое имеет значение? Непонятное чувство разочарования и злобы поднялось в груди. Она только что собственными руками убила последнего человека, которого считала родным, при чём тут планы на будущее? Но злость быстро унималась. Лишь беглый взгляд на абсолютно разбитого капитана подсказывал: не время показывать свой характер. Наверняка ему сейчас не легче. Он так же думает о цене своей победы.       Микаса осела рядом с ним, окончательно замарав одежду в песке, что тут же прилип к окропленной кровью форме. Растоптанная, растерзанная земля вздымалась. Куда ни брось взгляд — разруха, страх, боль, опустошение. Ликующие вдалеке люди казались чужими на месте развернувшейся катастрофы, такие нелогичные и потусторонние, будто бы они ещё не поняли всего ужаса от случившегося. У Микасы эйфория от победы прошла слишком быстро. Каждая мышца, казалось, была натянута, словно струна. Боль во всём теле не позволяла держаться прямо, даже сидеть на коленях было больно. Она устала. Всё, чего хотелось теперь, — прильнуть к дорогому человеку, почувствовать, что он рядом, что хотя бы остался жив. В Марлии так в Марлии. Ей было всё равно, где. Лишь бы рядом с ним.       Леви немигающим взглядом продолжал смотреть вперёд, совершенно не обращая внимания на сидящую рядом Микасу. О чём он думал? Что чувствовал сейчас? Его разум — дремучий лес, где было невероятно легко заплутать, и, когда Леви водил её по тропинкам своих неведомых никому идей и мыслей, она чувствовала себя особенной, знала, что никому не пробиться внутрь, кроме неё. Но сейчас Аккерман не пускал Микасу туда. Часто пытался разрешить свои внутренние страдания сам; даже зная, что не получится и раны ещё долго будут преследовать его, отдаваясь тупой болью в измученном сердце. Микаса как никто другой понимала его и могла разделить эту боль. Наверное, именно поэтому они и сошлись, именно поэтому она сейчас не торопилась, не давила. Лишь сидела рядом, дожидаясь, когда Леви придёт в себя.       Микаса ещё раз оглядела кровь, проступившую сквозь ещё недавно кипенно-белые бинты на его лице, потрепанную, запачканную одежду, раздробленное, неестественно вывернутое колено. Наверняка капитан от шока не мог ясно соображать.       Сердце сжалось. Собственное всепоглощающее чувство потери заставило её протянуть руку, коснуться разгорячённого тела совершенно разбитого капитана. Хотелось только почувствовать его тепло рядом, понять, что он ещё с ней. Поддержать, в конце концов.       — Не трогай, — резко произнёс он. В голосе лишь льдинки: острые, словно лезвия клинка. Леви отдёрнул руку. В его мыслях сквозила абсолютная пустота. То, что он делал сейчас, было необходимо. Бесполезно объяснять что-то Микасе: она не поймёт, не послушает. Так будет гораздо проще.       Микаса уставилась на него, не в состоянии понять, что произошло. Она столько раз касалась так раньше, успокаивала, держала в своих руках, а теперь он ускользал, растворялся, словно никогда не был её. Микаса опешила. Когда случилась в нём эта странная перемена? Ведь только недавно они сражались плечо к плечу, он помог ей прийти в себя, когда головная боль была готова разорвать её пополам, защищал, сражался из последних сил, помог проникнуть в пасть монстру, в которого превратился Эрен, а теперь внезапно охладел, отстранился.       — Что бы ни случилось, я останусь с тобой, — шепнула Микаса, ближе придвигаясь к Леви. Слова казались бредом. Агония горящих мышц быстро охватывала напряжённое тело, Аккерман чувствовала, что вот-вот отключится от переизбытка ощущений. Даже её тело не выдерживало. На ногах держали лишь шок и непонимание случившегося. Обрывки мыслей и образов вертелись в голове, не позволяя уцепиться за реальность.       — Нет. Ты возвращаешься в Элдию, — отрезал Леви, наконец взглянув на неё тем самым взглядом, к которому она не была готова. Он никогда не смотрел на неё так. Яркие радужки словно прожигали её растерянное лицо. Леви не отводил взгляда от огромных серых глаз, и её внезапно пронзил страх. Микаса понимала, эти глаза больше не несут в себе даже толики той привычной ей теплоты. Голубизна весеннего неба обернулась северным льдом, настолько холодным, что, стоит лишь коснуться, — обожжёшь ладонь.       Она отпрянула, не смея даже вздохнуть. Секунда. Две. Напряжённое молчание, и суета вокруг. Краем глаза Микаса заметила знакомые силуэты. Товарищи уже вернулись за ними. Но ей было не до них.       — Что? Почему? — шепнула она, не желая, чтобы кто-то ещё слышал её, но капитан не ответил. Казалось, что он просто перестал обращать внимание. — Леви!       Впервые Микаса позволила себе позвать капитана по имени при остальных, но даже это не заставило его обернуться.       — Нам нужно уходить отсюда, всё кончилось, — произнёс Армин, неожиданно оказавшийся возле Микасы, присаживаясь рядом. Она неподвижно сидела, замерев в нежелании верить в происходящее. Почему он оттолкнул её? Сейчас, когда она больше всего нуждалась именно в нём?       — Эй! Помогите поднять капитана, — послышалось с другой стороны. Аккерман дёрнулась, услышав родное звание, обернулась, разглядев сквозь намеревавшуюся затянуть глаза пелену слёз пару ребят, подскочивших к Леви и уже приподнимавших его. Капитан шикнул от боли, и Микаса рвано подскочила с места, бросилась к нему, готовая тут же прижать к себе, хотя бы своим присутствием облегчить его страдания, но Леви махнул рукой.       — Заберите её, — произнёс он, и все стоящие рядом вдруг, переглянувшись, потупились. Странную перемену заметили и остальные. Армин машинально схватил Микасу за запястье, пока та не успела дотянуться до капитана, бездумно выполняя приказ.       — Леви, это какая-то шутка? — Микаса не желала верить в происходящее.       Нервное напряжение достигло своего пика. Руки подрагивали от ужаса непоправимого: сейчас он был ей нужен, как никогда. На капитана и самого было страшно смотреть, и сердце терзал страх за его состояние, Микаса столько раз видела, как вполне неплохие на вид ребята не доезжали даже до ворот стен, погибая на руках от жутких внутренних травм, и она никак не могла понять, пытается ли Леви не пугать её тем, что ему невероятно больно, что ему поскорее нужна помощь, или же на самом деле отталкивает её.       — В чём дело, это совсем не смешно! — она выкрикнула, непроизвольно качнувшись туда, куда уже понесли капитана.       — Пусти, — произнесла она так жалобно, что было невозможно поверить в то, что сказала их та самая, сильная и волевая Аккерман. Но разжать руки Армин не посмел, притянул к себе, отворачивая от всё удаляющихся парней с Аккерманом.       — Потерпи, ему срочно нужна помощь, — успокаивал подругу Арлерт, совершенно не понимая истиной причины её шока.       — Нет… — шептала Микаса, словно в бреду всё пытаясь обернуться назад, куда понесли Леви, протягивала руку, словно стараясь ухватить его, несмотря на то, что это было уже невозможно.       Армин держал её крепко. Его тело подрагивало от напряжения. Микаса могла чувствовать это даже сквозь одежду и оборудование. Армин и сам едва держался на ногах. Она знала, стоит ей только дёрнуться, — она вырвется. Сила не делась никуда, Микасе ничего не стоило освободиться. Арлерт не сумел бы удержать.       Холодный взгляд резко всплыл в воспоминаниях. Леви не хотел, чтобы она сейчас была рядом. Это стало для неё очевидно, как то, что вода мокрая. Микаса тут же попыталась размышлять логически. Ему наверняка сейчас было не до неё. У него такие тяжёлые раны, он не мог думать о ком-то ещё. Но, пускай сама Аккерман была в целости, душу разодрало на куски. Почему он отдёрнул руку?       Микаса вдруг обмякла, и Армин едва сумел сообразить, что случилось, но успел подхватить её крепче прежде, чем Микаса свалится на землю. По телу тут же прошла дрожь. Не его. Аккерман тихо расплакалась, полностью оперевшись на друга. Нервы сдали так невовремя, и она уже не могла держать в себе этот поток. Слёзы — меньшее из того, что хотелось выплеснуть. Крик рвался наружу, боль раздирала изнутри, но Микаса терпела. Нужно было сохранить рассудок хотя бы ради капитана.       Лёд. Пронзительный взгляд, такой, которым Леви одаривал лишь самых ненавистных ему людей. Но в этот раз он был адресован именно ей. За что? Несмотря на все внутренние уговоры, Микаса так и не могла принять его слов. К чему он это говорил, почему не был рад тому, что она цела, что всё кончилось? Вопросы вереницей кружились в голове, путаясь и переплетаясь, заставляли её чувствовать, что она словно в бреду. Жар подступил с новой силой, голову пронзила слишком знакомая боль. Держаться больше не было ни смысла, ни сил, и Микаса позволила Армину увести её отсюда.

──────── • ✤ • ────────

      Немного придя в себя, Микаса попыталась ещё раз взглянуть на ситуацию. Но, как ни крутила она слова капитана, так и не высмотрела в них и намёка на былую привязанность. У Леви словно вмиг пропали к ней все чувства. Захотелось тут же разыскать его, заставить объясниться, но на это не было сил. Она не могла заставить себя даже подняться с импровизированной постели, состоящей, по большей степени, из собственной одежды и чёрт знает чем набитым мешком вместо подушки. Но всех этих неудобств Микаса не замечала. Весь её мир сократился до мыслей о двух самых дорогих для неё мужчинах, один из которых мёртв, а другой невероятно охладел.       Первые дни прошли в абсолютном бреду. Поднималась температура. Казалось, что от недостатка воды и недоедания её тело просто высохнет и рассыпется. Боль в перенапряжённых мышцах отступала невероятно медленно, но это хоть немного возвращало её в реальность, позволяло ощутить, что она ещё жива, ещё в своём уме, хотя верилось в это с трудом.       Но, как только стало легче, она тут же выбралась из своей палатки, отправившись на поиски капитана. Ей было просто необходимо хоть одним глазком взглянуть на него, удостовериться, что тот в порядке, что жив. Не прошла она и десятка шагов, как её тут же повернули обратно, настояв на том, что ей необходим отдых. И, как ни упиралась Микаса, как ни просила пустить, уговаривала, что ей это необходимо, — толку не было. Её надзиратели были глухи к просьбам, словно стены родной Шиганшины. В конце концов, она сдалась. Надоело сражаться. Надоело упрашивать, понимать, что теперь она не может просто раскидать всех по сторонам и добиться своего. Выросла из этого уже давно. Да и товарищи сначала пояснили, что Леви тут же отправили в быстро развёрнутый лагерный госпиталь, а затем убедили её, что с капитаном всё в порядке — насколько это было возможно в его состоянии, — и тому просто нужен покой. Микаса верила, старалась успокоить себя, но в мыслях всё витали последние сказанные ей слова, болью отдаваясь в сердце.       С Леви она больше не увиделась. Уже со слов Армина Микаса узнала, что капитан приказал никого к нему не пускать. Она не раз пыталась пробиться к нему, уже после уверений друзей, но всё без толку. Моральных сил бороться больше не было. В последний раз, когда она всё же упросила одного из парней сказать, что пришла именно Микаса, что она не «кто угодно», но как только услышала сквозь палатку его грубое «не хочу видеть её», сдалась. Казалось, что после того вечера слёз не осталось. Она столько лет билась о стену нераздельной любви к Эрену, что знала слишком хорошо: если Леви не хочет, чтобы она была рядом, то даже разнеси она весь этот чёртов лагерь, это никак не поможет ему изменить решение. Мешок, набитый тряпьём, испытывал на себе весь гнев Аккерман. То было единственной вещью, на которой Микаса позволила себе вымещать чувства. Боль. Обида. Непонимание. Всё смешалось в одно. Ей было плевать на то, что все вокруг слышали её истерики, чувства потоком рвались наружу, и она выливала их, как могла. Боль агонией трепыхалась внутри, пытаясь разорвать её на части, и, как только ей сообщили, что Леви увозят в уцелевший госпиталь в городе, Микаса осознала — это конец. До этой новости всё казалось шуткой. Микаса думала, что капитану просто сейчас не до этого, но как только немного полегчает, тот сразу же захочет снова увидеть её. Этого не случилось.       Апатия наступила внезапно. Микаса не могла понять, какой наступил день. Спала ли она сегодня? Ела ли? Всё стало абсолютно безразлично. Непонимание, боль, разочарование и жалость к себе — всё смешалось в непрекращающейся агонии из чувств. Слёзы душили изнутри. Казалось, они заполнят лёгкие и она захлебнётся в собственных страданиях. От беспомощности хотелось кричать. Больше всего Микаса ненавидела, когда от неё не зависело ничего. Потеря контроля, ситуации, где не было возможности предпринять хоть что-то, вводили её в ужас. Особенно теперь, когда любимый человек ускользал сквозь пальцы. И она ничего, совсем ничего не могла сделать!       Следующие дни она помнила смутно. Дороги домой словно и вовсе не было. Только качка плохонького корабля подступала тошнотой в прозрачных воспоминаниях, а кроме — пустота.       Дома, какой она привыкла видеть, больше не было. Не было и штаба, разнесённого перед самым падением стен. Микаса давно потеряла сам смысл этого слова, потеряла нить, крепко связывавшую её с желанием жить.       Она никак не могла понять, отчего Леви так поступил с ней. Вспоминала ту нежность, что он когда-то дарил ей, любовь, заботу. Пускай они никогда не строили планов на будущее, боясь спугнуть ту хрупкую иллюзию стабильности, созданную их собственной аккерманской силой, но между ними было что-то такое, что Микаса несмело, про себя, называла любовью. Однако даже думать о том, что будет завтра, никто из них не решался. Микаса приняла то, что хотя бы может просто быть рядом с человеком, который по-настоящему дорог ей. После отстранённости и грубости Эрена руки капитана казались спасительными, посланными свыше, любящими и такими дорогими. Микаса и подумать не могла, что это когда-то так закончится. Раньше она не теряла надежды, чётко понимая: они либо полягут в последней битве, либо добьются счастливого будущего. Вместе. Рука об руку. Тогда Микасе казалось, что Леви желает того же: закончить войну и уйти на покой. Жить спокойно где-то вдали ото всех. С ней.       Вспоминая нежность его прикосновений, простые, но такие нужные ей успокаивающие слова, она не могла, не хотела верить в то, что всё кончено, что теперь их разделяет море и Микаса больше никогда не почувствует на своём теле касаний его огрубевших в бесконечных сражениях пальцев.       Микасе казалось, что она больше никогда не сможет жить, как прежде, что повсюду будет сопровождать это гнетущее ощущение утраты самого дорогого. Она так устала терять близких, но никогда не ожидала того, что они могут отказаться от неё по собственной воле, смогут выбросить, словно ненужную вещь. Начало каждого дня отдавалось тупой болью и жалостью к себе. Микаса искренне не желала просыпаться, и всё чаще в голове проскакивали мысли о том, что пора бы закончить это. Любым способом.       Товарищи ещё долго были рядом. Аккерман всё думала, что от неё вот-вот отвернутся и остальные. Она стала такой жалкой, превратилась будто бы в ходячий труп. Машинально делала, что говорили, но совершенно не была готова жить сама. Ей нужна была помощь абсолютно во всём. Микаса не понимала, как Армин, Конни, Жан ещё терпят её истерики и неспособность двигаться дальше. Она видела счастливые лица Армина и Энни и душу пронзала новая волна боли, алой рваной раной расползающейся внутри.       Даже спустя всё это время ей было стыдно за то, что она однажды накричала на Армина, чёрной завистью завидуя его новоприобретённому счастью. Даже смотреть на них с Энни было тошно. А уж принимать от них помощь и подавно. И как Армину не приходило в голову то, что ей было сложно принять, что у кого-то может всё быть хорошо сейчас, когда ей самой хочется лишь исчезнуть?       Ощущение предательства никак не покидало её. Сначала она своими же руками отсекла голову тому, к кому так долго испытывала самые сильные чувства, и теперь стало трудно понять, была ли то романтическая любовь или же он и впрямь стал для неё той семьёй, которую у неё отняли много лет назад. Всё, что она могла уяснить, — тогда, у лагеря с беженцами, она выбрала Леви, подтвердив, что Эрен для неё лишь брат. И чувство непоправимой ошибки теперь глодало её изнутри. И что было бы, ответь она тогда по-другому? Разрушил бы Эрен стены? Превратил бы большую часть мира в руины? Но врать себе Микаса не могла. Леви тогда полностью поглотил её мысли. И теперь было просто невозможно смириться с тем, что единственный, кого она любила до безумия, просто оставил её, не сказав даже пары слов на прощание, оттолкнул в пропасть, наплевав на то, как она будет выбираться оттуда.       Собирать себя заново из осколков былой силы и уверенности было тяжело. Но Микаса старалась изо всех сил. Леви был далеко. За морем. И никакого, даже самого сильного её желания не хватило бы, чтобы хоть как-то дотянуться до него. Как только они пересекли океан, ниточка, связывавшая её с капитаном окончательно оборвалась. Теперь было невозможно узнать, где он был, как себя чувствовал, и остался ли в живых. В конце концов, так было даже проще. Микаса поняла, что такое легче пережить только понимая, что больше никогда не увидишь этого человека рядом с собой. День за днём она старалась похоронить его в своих мыслях. Однако, чувства так просто не спрячешь. Нельзя было за день забыть всё то, через что они прошли за годы. Но всё же мир продолжал существовать, дни сменялись ночами и казалось, что ничто, кроме неё самой, не замечает произошедшего кошмара. Даже её друзья не падали духом. Оно и ясно. Никто не был близок с Эреном так, как она. С Леви и подавно. Армин быстро пришёл в себя, заменив горе утраты на волнительное чувство новых отношений, другим же было будто бы всё равно.       Но Микаса уже привыкла справляться с горем сама. Аккерман знала слишком хорошо, что никто не сможет помочь выбраться из этой ямы, если она сама этого не захочет. Микаса смогла пережить смерть двух дорогих семей. Сможет перетерпеть и это. Ведь боль никогда не будет длиться бесконечно: когда-то притупится, перестанет душить, как сейчас, когтями впиваясь в израненное сердце. Микаса сделала свой выбор. Нужно было как-то жить, несмотря ни на что. Она бы не смогла наложить на себя руки, даже искренне желая сделать это, вытерпела, выстояла перед собой и постепенно стала оживать.       Она много размышляла о своём прошлом. Эрен никогда не подпускал её слишком близко к себе, и, попав в элитный отряд Леви, Микаса стала замечать, как всё чаще в её мечтах образ Йегера заменялся на маленького невыносимого капитана. И как счастлива была она, когда он стал оказывать ей знаки внимания. Была ли Микаса для него только подружкой на ночь? Раньше она, не раздумывая, ответила бы, что это бред. Все его действия говорили об обратном. Он оберегал её, как что-то невероятно ценное. Чего только стоили его вспышки гнева, когда Микаса лезла в битву, пытаясь спасти Эрена. Однако сейчас она уже не была так уверена на этот счёт. Размышляя больше, Микаса пришла к выводу, что капитан наверняка почувствовал возможность начать жизнь с чистого листа, в новом мире, где о нём никто почти никто ничего не знает, где он свободен ото всех предрассудков и ненужной славы. Конечно, рядом с собой он уже не хотел видеть армейскую подстилку в которую превратилась Микаса. Злость помогала идти вперёд, раскапывать старые обиды, помогала убедить себя в том, что все те чувства были скорее выдумкой, нежели чем-то, что Леви и впрямь показывал. Всё же было гораздо приятнее принимать желаемое за действительное. Жаль лишь, что это видение оборвалось так внезапно. Как там поговаривали в Марли? Розовые очки бьются стёклами внутрь? Ощущение было именно таким.       Леви всегда был независим. Его не получалось читать. Микаса легко понимала, чего хотят от неё другие, без усилий различала действия врагов в битве. Она чувствовала людей вокруг себя. Но не его. Предугадать, что Леви будет делать дальше, было невозможно. Часто Микаса сталкивалась с непониманием того, что капитан вообще творил, но он всегда знал, что делал. И, на удивление, гибкий ум выдавал планы, достойные самого Эрвина. Тем больнее было признавать сейчас, что его выбор оставить её был совершенно обдуманным и осознанным. Однако, почему он сделал это таким жестоким образом, Микаса понять не могла. Она раз за разом прокручивала в голове страшные моменты их последних дней вместе. Но сколько ни пыталась найти зацепку, хоть какой-то намёк на то, почему он ушёл, оборвал их отношения, ничего не выходило. Микаса лишь сыпала солью на вновь и вновь открывающиеся раны, не в силах заставить себя прекратить истязать и без того измученный разум бесполезными думами. Неужели он не был счастлив? Почему тогда так долго терпел подле себя?       Недели шли, апатия и непонимание постепенно отпускали. Микаса изо дня в день пыталась втолковать себе, что незачем пытаться понять того, кто растоптал её чувства. Она страдала от сжигающих лёгкие слёз, пролитых по утраченной любви, теперь уверенная в том, что останется совсем одна. В конце-концов пришлось признать, что любовь Леви она надумала себе, чтобы было проще ложиться с ним в постель, не чувствовать себя грязной каждый раз, когда выходила из его кабинета. Микаса легко отдавалась ему, не думая о последствиях для себя. Тогда ей и впрямь казалось, что она нашла своё счастье в лице этого угрюмого мужчины. Однако теперь стало ясно, что Микаса опять попалась в ловушку собственных иллюзий. Ей откровенно не везло в любви, и всё чаще она принимала, что ей просто не дано быть счастливой и любить кого-то взаимно.       Всё это время Жан не оставлял её. Навещал в гостинице, предложенной короной, приносил еду, заставлял хоть как-то заботиться о себе. Только совсем слепая не могла бы заметить, как старается Кирштайн оказаться ближе. Он делал буквально всё, чтобы только оставаться рядом, но именно это ей сейчас и было нужно. Когда горе пыталось заполонить дыру в сердце, отравляя каждый день существования, а в мыслях был лишь один вопрос: «Почему?». Жан же открыто давал понять, что не оставит её одну. Даже когда та с истериками выгоняла его, кричала и требовала больше не появляться на её глазах. Одновременно настойчиво и мягко он сопровождал её, куда бы ни потребовалось пойти; было трудно не признать, что сейчас ей просто жизненно необходима чья-либо поддержка. Микаса не хотела просто перейти из одних рук в другие и упорно держала дистанцию. Однако Жан, казалось, не собирался сдаваться теперь, когда Аккерман была так близка.       Однажды, при очередной встрече с Армином, тот слишком явно намекал Микасе, что пора двигаться дальше. Ему легко было говорить, его всегда смущали отношения подруги с капитаном, и та могла поспорить, что в душе Арлерт радовался исчезновению Леви из их жизни. Одного лишь уважения было недостаточно, чтобы проникнуться симпатией к капитану. Из всех них лишь Аккерман удалось узнать Леви так близко, чтобы разглядеть в нём того, кого можно полюбить. Теперь же эти тайные знания можно было выкинуть на помойку и забыть, забыть поскорее те ночи, что они проводили вместе, делясь друг с другом самым сокровенным.       От воспоминаний бросало то в холод, то жар, и Микаса не всегда могла вычленить из бреда собственных чувств, что же ранило её сильнее: то, что Эрен был мёртв по её вине, что она никогда больше не сможет увидеть его тёплых, цвета весенней травы глаз, таких огромных и наивных, слишком сильно изменившихся за последний год; или же взгляд ледяных, словно холод далёких звёзд, радужек Леви, что сам выбрал причинить ей невыносимую боль.       Микаса не понимала и злилась, но ничего не могла поделать с собой. Но рядом с близкими товарищами становилось легче. Они отвлекали хорошими воспоминаниями о кадетстве, помогали начать думать о будущем, рассказывали о своих планах, и Микаса приняла невероятно трудное для себя решение. От её страданий Леви наверняка было ни горячо ни холодно. Лишь душу разъедало это невыносимое чувство утраты, и если она могла поскорее избавиться от него, постараться начать жизнь заново, то хотя бы ради себя самой должна была попробовать все возможные средства.       Жан давно приглашал её жить к себе. Он быстро обосновался в уцелевшей столице на содержании королевской казны и уже не раз говорил, что ему будет нетрудно поделиться комнатой. Кирштайн утверждал, что предлагал это лишь из добрых дружеских побуждений, но Микаса была не так глупа. Она видела, с каким трепетом смотрел на неё Жан, знала, что он испытывал к ней, прекрасно представляла, сколько это длится, и специально отстранялась все эти годы, не позволяя ему влюбиться ещё больше. Но Жан так и не отступил, намереваясь, по всей видимости, добиться любой ценой. И, увидев возможность, он хватался за неё, как за спасительную соломинку, изо всех сил стараясь быть рядом с Микасой. По крайней мере, так казалось ей.       Аккерман с осторожностью, но твёрдо отказывалась от его приглашений. Не хотелось обижать Жана, но и принять предложение она не могла. Знала ведь, к чему всё идёт, и не хотела причинить ту же боль, что уже не раз испытала сама. Микаса понимала, что никогда не сможет принадлежать ему. Всю свою любовь она отдавала человеку, которому оказалась не нужна. И это чувство не позволяло ей по-настоящему открыть сердце для кого-то ещё, даже понимая, что Жан как никто другой достоин любви. И как бы ей хотелось, чтобы он обратил внимание на кого угодно, кроме неё. Кирштайн сильно повзрослел, стал настоящим мужчиной, который мог бы сделать счастливой любую девушку. Но то, что он безустанно пытался добиться именно её, даже немного настораживало. И, чем чаще Жан навещал её, тем больше Микаса размышляла: что если она позволит ему быть рядом? Как быстро он разочаруется? Когда-нибудь Кирштайн поймёт, что Аккерман точно такая же, как и все. Когда всё закончилось, её невероятные сила и ловкость стали совершенно бесполезны. А без них она ничего не стоила.       Микаса и сама могла обосноваться где-нибудь. Ей тоже полагались деньги от королевы за службу родине, и нуждаться в чём-либо не пришлось бы. Но отчего-то она медлила, не спешила принять королевский подарок. Королевский ребёнок, что должен скоро появится на свет, волновал Микасу не меньше. Говорить Хистория могла всё, что угодно, но где-то глубоко внутри Аккерман чувствовала ложь. Чтобы дитя зачал какой-то фермер? Звучало, как абсолютный бред. Её мучили домыслы о том, что отцом ребёнка королевы не мог быть никто, кроме Эрена. Она с ненавистью вспоминала то, как та восхищалась Йегером, как сам Эрен смотрел на Хисторию. Было сложно не признать её миловидности, и Микасу невероятно раздражало, что такое ангельское личико привлекало Эрена. Осталось только дождаться рождения ребёнка, чтобы окончательно убедиться в своей правоте. Аккерман всё никак не могла понять, почему Эрен вечно пытался помочь кому угодно, но не ей. Да, она была сильна и могла сама постоять за себя, но было бы так приятно, если бы тот проявил хоть толику теплоты…       Мысли всё возвращались к Леви, невольно заставляя Микасу сравнивать его с братом. Но всё было одно — их обоих больше нет в её жизни, и с этим нужно было как-то смириться.       Прошло ещё какое-то время, прежде чем Микаса стала выходить на прогулки одна, стала посещать разные места, уже оправившиеся от экономических потрясений, принимать приглашения Армина на их уже почти семейные посиделки с Энни. Сердце всё ещё щемило каждый раз, подсказывая, что теперь так, как у них, у неё не будет, но она пересиливала себя. Нельзя было вечно отворачиваться от каждой проходящей мимо пары, как нельзя было и отстраняться от друга. Жан часто захаживал к ним, не теряя надежды однажды сблизиться с Микасой. Аккерман ясно видела это, но со временем просто свыклась с мыслью, что он её не оставит, даже если Микаса попросит об этом достаточно настойчиво. Отчего-то это было даже приятно. Через столько лет он пронёс в себе эти чувства, даже несмотря на то, что вокруг было много хороших девушек, с радостью готовых занять её место. Но Кирштайн так и не завёл отношений. И сейчас, спустя уже достаточное количество времени, здесь, в спокойном мире без борьбы с титанами, он ни разу не упомянул ни о ком, кого можно было бы посчитать его подругой. Аккерман раздумывала на этот счёт очень и очень долго. Осторожно приглядывалась, выжидала в надежде, что Жан всё-таки найдёт своё счастье. Но ничего не менялось. В конце концов то, что он был так предан ей, невероятно льстило после того, что ей пришлось пережить. Она ни разу не удосужилась даже улыбнуться ему, поблагодарить за помощь, но он всё равно оставался рядом. Даже сейчас, когда в пору было махнуть на Микасу рукой из-за её упрямства и состояния. Его настрой подкупал своей честностью и настойчивостью, но Микаса оставалась такой же холодной, как и всегда; она не желала давать Кирштайну ложную надежду, даже если и подумывала о том, что одинокая жизнь в постоянном страхе и слезах ей надоела.       — Можно тебя на пару слов? — обратился к ней Армин на одной из их посиделок. Вымученно улыбнувшись, Микаса кивнула и поднялась с места. Друг уже не один раз заводил этот разговор, и Аккерман не хотелось слушать одно и то же снова, но отказывать было неудобно. Они все беспокоились, желали лучшего, и приходилось принимать это, несмотря на то, что это делало только хуже.       Отойдя в другую комнату, Армин прикрыл за собой дверь и вздохнул.       — Я понимаю, что тебе очень трудно. Но мы все очень переживаем за тебя. Ты уже слишком много времени провела одна. Нам было бы гораздо спокойнее, если бы ты была под присмотром, — заявил Армин, строго глядя на Микасу.       — Я уже давно не ребёнок. За мной не нужно присматривать, — недовольно заметила она, но не рассердилась. Все твердили, что нужно двигаться вперёд, будто считали, что произнесённые по сто раз слова действительно помогут как-то справиться с горем. Но всё было далеко не так просто. Армин был прав: она не умела жить одна. Даже спустя время не привыкла. Потому и продолжала приходить к друзьям, и позволяла им часто навещать себя. Страх одиночества, того, что от неё отвернутся абсолютно все, подталкивал на странные и совершенно сумасшедшие решения. Но Аккерман готова была пойти на такой шаг, лишь бы не остаться совсем одной.       — Я знаю. Но ты бы подумала о предложении Жана. Ты же не можешь теперь всю жизнь лить слёзы по капитану, — не церемонясь, добавил Арлерт, всё поглядывая на подругу. Возможно, его слова могли показаться циничными и грубоватыми, но в них таились лишь правда и желание помочь. Может быть, Микаса и была счастлива с Леви, но после того, как он поступил с ней, Арлерт не мог понять, отчего та всё ещё держится за прошедшие чувства.       Микаса затихла. Упоминание Леви прозвучало так, словно на неё выкатили ведро ледяной воды. Резко, больно. То, что спустя всё это время она никак не могла без дрожи вспоминать о нём, уже порядком надоело. Легче почти не стало. И теперь уже было неясно, станет ли вообще. Но понятно было одно — до тех пор, пока рядом нет человека, который поможет выбраться из цепких лап разрушительной любви, проще не станет. Справляться со своими чувствами Микаса так и не научилась. Она всегда считала себя самостоятельной и волевой, но сейчас чётко понимала: после предательства двух ближайших людей сыпалась, словно была сделана из сухого песка, и кто-то рядом был уже необходим.       — Наверное, вы все правы, — после неловкой паузы заметила она. — Возможно, мне и впрямь стоит двигаться дальше.       Микаса говорила то, что, как ей казалось, нужно было сказать, но сама не верила своим словам. Жить с Кирштайном казалось просто отвратительной идеей. В её сознании такое было гораздо хуже предательства. Притворяться, что тебе интересен человек, играть в любовь было низко, мерзко. Она не хотела давать Жану ложных надежд, но все вокруг плевать хотели на её настоящие чувства. Казалось, что им было бы просто удобно сплавить её под какое-то определённое крыло, сбросить балласт в виде её недовольного лица на посиделках. Но сейчас было уже всё равно. Если Кирштайну так хотелось поиграть в семью, она согласится. Может, из этого действительно что-то выйдет.       Жан, услышав то, что Микаса готова переехать к нему, тут же преобразился. Весь вечер шутил, улыбался и производил впечатление совершенно счастливого человека. Глубоко внутри она чувствовала, что это как-то неправильно, несправедливо по отношению к нему, но смена обстановки и новые возможности должны были помочь ей прийти в себя.       В ночь перед переездом Микаса плохо спала. Старые чувства никак не желали утихать, и, соглашаясь на предложение Кирштайна, она словно предавала себя. Было трудно поверить в то, что она действительно была готова пойти на такой шаг. Непонятный страх преследовал её последние дни. Нет, в честности и доброжелательности Жана Микаса не сомневалась, но принять решение было непросто: всё-таки это было чем-то совершенно новым. Раньше в казармах они жили толпой, отдельно от парней. Она никогда не оставалась один на один с мужчиной слишком долго. Даже если бы очень хотелось — просто не было возможности. Армейская жизнь не оставляла места для нежности. Микаса с удовольствием проводила ночи в кабинете капитана, но на утро приходилось возвращаться на своё место, идти на завтрак со всеми, затем — на построения, совершать вылазки. Теперь же она станет делить дом с товарищем по службе, и отчего-то стало тревожно.       Но ночь сменилась днём, Микаса собрала свои немногочисленные вещи, отдала ключ работникам гостиницы и отправилась в сторону своего нового дома. Называть это место настоящим домом пока было трудно, но она старалась приучить себя думать о нём именно так. Шагая по нагретой солнцем брусчатке, чтобы отвлечь себя от невесёлых мыслей, Микаса размышляла о том, как будет выглядеть её комната, что она будет делать в чужом доме, как нужно будет вести себя.       Жан встретил её на полпути, с широкой улыбкой на лице попытавшись взять её чемодан. Микаса лишь дала понять, что со своими вещами может справиться и сама. Жан всю дорогу пытался организовать какую-то отвлечённую беседу, но она отвечала простыми фразами. Настроения разговаривать о ничего не значащих вещах не было.       Самый обычный, такой же, как и все в округе, дом всё же выглядел красиво. Микаса никогда не жила ни в чём подобном. Домик родителей в горах был небольшим и деревянным, хотя воспоминания о нём отдавались лишь теплотой. Йегеры жили в маленьком домике у самой стены, и на фоне картинок из прошлого каменное выбеленное здание с подъездами выглядело шикарно. В доме Кирштайна было светло и просторно. Хотя бы это немного приподняло её настроение: тесно здесь точно не будет. Разглядев всё получше, Микаса почувствовала облегчение — она сильно переживала из-за того, что с Жаном придётся сталкиваться лбами. Аккерман бы не хотелось лишний раз будить чувства, на которые не могла ответить взаимностью, но теперь Микаса видела, что вполне сможет не попадать ему на глаза слишком часто.       — Не подумай, что я тебя из корыстных целей позвал к себе, мы всё-таки товарищи, не хочется видеть тебя такой подавленной, — произнёс Жан, провожая Микасу в одну из комнат своего нового дома. — Вот, располагайся тут, если будет что-то нужно, я внизу.       Жан приоткрыл ей дверь в спальню, долго не задерживаясь рядом. Микаса с маленьким чемоданчиком, где было нажитое за пару месяцев самостоятельного существования, вошла в свою новую комнату, тут же захлопнув за собой дверь. Ощущение того, как мерзко она поступает, подступило к горлу. Микаса упала на застеленную кровать, пытаясь собрать мысли в кучу. Бельё пахло приятной свежестью. Его явно постелили совсем недавно. Аккерман села на кровати и стянула с себя жакет, чтобы не пачкать уличной пылью свежую постель. Привычка, полученная от Леви. Бросив вещь комом, Микаса попыталась протестовать внутреннему желанию следовать стандартам чистоты капитана, но так и не смогла оставить всё как есть. Поднялась, расправила жакет, аккуратно повесила его в абсолютно пустой шкаф, ещё пахнущий только обработанным деревом.       Микаса осмотрелась. Всё-таки Жан постарался сделать это место приятным для её жизни. Спокойные цвета спальни, новые простыни, пустые шкафы и большой комод с зеркалом — тут было всё, что могло понадобиться. Здесь было довольно мило и уютно. Мягкий свет струился сквозь почти прозрачный белый тюль, красиво рассеиваясь по комнате. Ей всегда хотелось, чтобы в казармах было больше солнца, но такие прихоти выполнять никто бы не стал. Она подошла к окну. Внизу, не так далеко, располагалась тихая улочка города с магазинчиками, люди сновали туда-сюда, направляясь по своим делам. Спокойно и мирно.       Микаса упала на кровать, забравшись на неё с ногами, и сжалась в комок. Было так приятно снова почувствовать заботу. А она даже не могла как следует отблагодарить Жана. Её пугало то, ей придётся как-то справляться с чужой любовью, но она пообещала себе, что не будет к нему относиться так же враждебно, как прежде. Держать дистанцию можно было и без агрессии и показного холода, и это было меньшее из того, что она могла для него сделать. Лёжа в постели этой ночью, она подумывала о том, что всё равно сможет быть полезной. Как только освоится, возьмёт на себя часть быта, и хотя бы так покажет Кирштайну, что всё же способна испытывать благодарность по отношению к помогавшим ей. Ни Эрена, ни Леви рядом больше нет. И если их общение выльется во то-то большее, если она почувствует, что готова открыться снова, то не будет сопротивляться.

──────── • ✤ • ────────

      Несмотря на обещание себе, поначалу Микаса ясно давала понять, что здесь она лишь как старый боевой товарищ. Отказывалась от «утешений», не позволяла трогать себя, как напуганная кошка избегала общения больше положенного. Даже случайное прикосновение за столом приводило её в ужас, и, как ни заставляла себя Микаса следовать собственному же обещанию не отстраняться намеренно, не могла позволить такого кому-то, кроме него. Как ни уговаривала себя расслабиться, не шарахаться от каждого ласкового слова, ничего не получалось.       Она видела, как неприятен Жану её холод, но поделать с собой Микаса ничего не могла. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы отвязаться, наконец, от надоедливых чувств. День за днём она проводила у себя в комнате, стараясь не пересекаться с Жаном, выходила из «укрытия» лишь по необходимости, но намерения отпустить ситуацию не изменила.       Время шло. И вопреки всем её убеждениям о том, что больше никогда жизнь не будет играть теми красками, становилось всё проще. Микаса перестала вздрагивать при каждом хоть сколько-нибудь напоминающем капитана прохожем, в каждом парне с похожей стрижкой видеть его. Кирштайн уже не так болезненно реагировал на то, что Микасе было неловко даже посмотреть на него за ужином, и отношения начали налаживаться. Она старалась заставлять себя общаться с прошлым товарищем больше. Всё же, живя с Жаном в одном доме, нельзя было вечно прятаться и игнорировать его.       Постепенно она начала привыкать к тому, что тот всегда рядом. Стеснение и неловкость уходили, его шутки и разговоры уже не раздражали. Печаль и жалость об утраченных чувствах постепенно притуплялись, позволяя Микасе медленно, но верно учиться доверять другим.       Наконец, она сдалась.       Когда вечером, сидя за очередной книгой рядом с Микасой, Жан будто бы ненамеренно положил свою руку прямо за её спиной, она не возмутилась. Раньше она тут же отсела бы в другое место, ясно давая понять, что терпеть такое не станет. Однако же в тот вечер что-то внутри сломалось, надорвалось, и Аккерман плюнула на смешанные в кучу чувства. И почему Микаса должна была отстраняться от человека, который столько времени был рядом, не требовал ничего взамен, лишь лелея надежду о том, что когда-нибудь она посмотрит в его сторону не с таким холодным выражением лица? Ответ на вопрос «что же делать?», всё время крутящийся в голове, разрешился сам собой. Отпустить ситуацию было не так легко, но теперь Микаса была готова попытаться.       Она будто бы расслабленно откинулась назад, как бы не замечая сзади чужой руки, теперь слегка касающейся её шеи. Жан понял всё без лишних слов и мягко скользнул ладонью по её плечу. Титан знает что творилось тогда в его голове, но то, что он едва сдерживал в себе желание улыбнуться до ушей, было не так далеко от правды. С удивлением для себя, Микаса поняла, что его прикосновения совсем не противные. Не страшные, не мерзкие. Жан несмело приобнял её, позволив ей самой решать, что делать дальше. Такая несмелость приятно удивила Микасу. Она остерегалась, что, как только она подаст ему знак, он тут же выльет на неё все свои чувства, но Жан держался спокойно, не позволяя себе слишком распускать руки. Микаса не отстранилась: она больше его не оттолкнёт, теперь уже не опасаясь влюблённости.       Микасу сильно трогало то, как осторожно Жан подбирался к ней. Ей казалось, дай она зелёный свет, он тут же набросился бы на неё, как волк на свежую дичь, но этого не произошло. Почти ничего не изменилось. Она лишь стала чаще видеть улыбку на лице Жана каждый раз, как он ловил на себе её взгляд. Касания стали обычным делом. Обниматься перед выходом из дома или при встрече вечером было приятно. Микаса с удивлением отмечала про себя, что уже ждёт возможности снова оказаться в его приятных, тёплых руках, порой так несмело охватывающих её.       Микаса всё же переняла часть домашних обязанностей, научилась сносно готовить, и, как только рухнул между ними этот барьер неприступности, смягчилась, всё больше убеждаясь в том, что Кирштайн — неплохой парень: добрый, заботливый, и поддержавший в самый трудный час.       Она до сих пор помнила их первый поцелуй. Как кололась его щетина, как нежно и трепетно он касался губ, будто бы боясь, что та вот-вот ускользнёт, оттолкнёт и больше никогда не подарит своей улыбки. Но Микаса не отстранилась. Соскучившись по обычному человеческому теплу, она несмело, но уверенно прильнула, понимая, что переступила ту черту, что так бережно охраняла. Приятный запах его парфюма витал в воздухе. Микаса прижалась к его рубашке, смущаясь своей открытости; её привыкшее к ласкам тело слишком хорошо знало, что делать, но рядом с Жаном показывать это было отчего-то стыдно. Но Кирштайну тогда, казалось, было всё равно. Он так крепко прижимал её к себе, словно больше никогда не собирался отпускать, и это не могло не подкупить Микасу.       О случившемся она не жалела до сих пор. После того дня Жан будто преобразился. Когда-то серьезный и мрачный, теперь он сиял улыбкой каждый раз, когда видел её. Он тут же окружил её вниманием и заботой, о которых Микаса не могла и подумать. Пускай Микаса невольно сравнивала его с вниманием капитана, всё же она не соврала бы, сказав, что воспоминания армейских дней притупились. Ей уже не было так больно вспоминать о Леви, осталась лишь горькая печаль, далеко не так часто омрачающая её дни. Но Кирштайн отлично справлялся с тем, чтобы избавить её от мыслей о капитане.       То, как Жан старался заполучить её внимание, приятно радовало, но Микаса ненароком думала, что, как только он добьётся её, то сразу потеряет к ней всяческий интерес, осознав, что она совершенно ничем не отличается от тысяч других таких же с плохим характером и миловидным лицом. Понимала, что глупо так размышлять, но, пережив предательство, осторожничала, не позволяя себе слишком сильно увлекаться кем-то ещё. Однако, казалось, что с каждым днём его интерес только рос. Со временем Микаса стала чувствовать, что её и саму тянет. Уже не казалось, что лишь чужой интерес к ней побуждал поддаться. Когда Жан возвращался домой, открывал дверь, щёлкая тихим замком, сердце начинало стучать быстрее. Микаса с удивлением замечала, как приятно сидеть тёмными вечерами в его руках или чувствовать привкус утреннего кофе на его губах перед тем, как тот уходил по делам. Микаса понимала, что это не просто интерес. Ей действительно нравился Жан, и больше сопротивляться его чувствам она не желала.       Кирштайн осторожно, постепенно завоевал её доверие, и стена между ними была сломлена. Как-то Жан пообещал, что точно не причинит Микасе такой боли, какую доставили другие. Его слова так тронули, что Аккерман едва сдержала подступающие к горлу слёзы. В тот день было несложно пройти точку невозврата. Кирштайн достал бутылку хорошего вина: пара бокалов, расслабляющая музыка из новомодного радио, пьянящий аромат одеколона на мужском теле, так близко прижимающем её к себе — и Микаса покорилась. Ласки Жана были совсем не похожи на те, что дарил ей капитан, но от того не менее приятные и манящие, они заставляли её снова почувствовать себя любимой, желанной, нужной. Рядом с ним было хорошо, спокойно, он с трепетом касался тела, заставлял снова почувствовать приятную негу удовольствия. Микаса, наконец, позволила себе забыться в его руках. Проснувшись утром в одной постели, Микаса взглянула в лицо того, кто всё это время не оставлял в одиночестве, несмотря на отказы и прошлые отношения, и она поняла: она действительно могла бы провести с этим человеком свою жизнь. Пускай внутри давно не горел тот огонь, что она чувствовала раньше, но к Жану она испытывала невероятную благодарность за то, что он всё ещё рядом. В тот день вылезать из постели совсем не хотелось. Кирштайн и не настаивал на обратном, утопая в ласках любимых женских рук.