Перевернем песочные часы

      Беспокойство лишь усиливалось с каждым днём, и скрывать это от Жана становилось нелегко. Он ничего не спрашивал, как и всегда, позволял ей самой решать, открывать ли свою душу, но Микаса видела: ему хотелось узнать причину такой внезапной перемены настроения. Ещё пару дней назад девушка была такой радостной, улыбчивой, довольной и счастливой, а теперь её словно окатили ледяной водой и выставили на мороз. Угрюмая, подавленная, она ходила по дому, словно приведение, отказываясь выбираться на свежий воздух даже после уговоров мужа. По крайней мере, утверждала, что никуда не ходит.       Микаса понимала, что не может так больше. Мысли о том, что Леви может быть здесь, что она может показать ему, как счастлива теперь, пускай и не чувствует себя таковой, не давали спать. Если капитан и впрямь тут — она должна… нет, просто обязана разыскать его и поговорить. Она хочет показать, что справилась и без него. Вот уже несколько дней подряд Микаса прогуливалась, словно невзначай, по тому же месту, ничего не покупала, лишь разглядывала прохожих, в надежде выцепить знакомое лицо. Всё тщетно.       Чем дольше Микаса думала о своём маленьком плане, тем больше казалось, что она скоро слетит с катушек. Капитану было совершенно нечего делать здесь. Подумать только — вернуться после всего, что он сотворил. Его недолюбливали, шептались за спинами. Что ему было делать в столице? Там, за морем, у него наверняка совсем другая жизнь. Микаса чётко понимала: до нынешних лет он лишь прозябал в армии в надежде, что когда-нибудь просто умрёт. Лишь гордость и целеустремлённость не позволяли ему опустить оружие перед пастью титана. Микаса знала об этом, как никто другой. Этим они и отличались. Микаса мечтала о спокойной и счастливой жизни. Леви же, казалось, давно перестал чего-то желать.       Тряхнув головой, Микаса поднялась с дивана, на котором провела последние несколько часов своих странных, навязчивых дум, и снова засобиралась. Если Леви и вправду здесь, если она не сошла с ума, то ей нужно поговорить с ним. Закрыть эту снова растерзанную рану, перебинтовать и забыть о ней навсегда. Пусть хоть теперь объяснит, почему покинул её в самый трудный час. И даже когда Микаса убеждала себя в том, что не сдались ей эти объяснения, всё равно в мыслях появлялся этот навязчивый вопрос, на который самостоятельно не получалось дать ответа: «Почему?»       Под щебетание птиц и приятный ветерок Микаса гордо двинулась вперёд — к рынку.       Конечно, она понимала, что делает какую-то глупость. Вот уже несколько дней подряд она приходила сюда в одно время: приблизительно в то же, что покупала те злосчастные яблоки. Даже если предположить, что Леви правда тут, даже если сказать, что был здесь в тот момент, для него не было совершенно никакой причины появляться тут снова, ещё и в строго определённый час.       Микаса быстро вышагивала по тротуару, своим взглядом распугивая прохожих. Она уже и позабыла, что может выглядеть настолько грозно, когда раздражена. И сейчас девушка чувствовала, как ярость закипает где-то глубоко внутри, обжигая внутренности своим скручивающим огнём. Она так и не могла понять, что именно злило её сейчас. Может то, что она снова поддавалась на глупые игры своего разума или же возможность отыскать капитана была слишком призрачной, а она снова гонялась за несбыточным.       Подойдя к привычным прилавкам, Микаса немного остыла. Прохожие странно поглядывали на неё — так и хотелось выкрикнуть, что её настроение не их дело и нечего на неё так пялиться, но быстро поняла, что толку от этого не будет. Микаса глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки. Нужно было вести себя так, будто бы она просто пришла на очередную прогулку, и причин выглядеть такой обеспокоенной совершенно не было. Наверняка как-нибудь до Жана дойдут слухи о том, что его жена ураганом влетела на рынок, пытаясь испепелить всех прохожих взглядом. Микаса и так заставила его достаточно поволноваться. Нечего было добавлять новых проблем. К тому же, объяснять ему, почему она не пожелала рассказать ему о своих прогулках, не было ни малейшего желания.       Она лениво осмотрела разнообразные товары, на всякий случай взяла хлеб и, снова никого так и не встретив, вернулась домой.       Швырнув ненужную буханку на стол, она рассмеялась в голос, чувствуя, что точно сходит с ума. Кого она преследует? Что? Призрак прошлого? Ей ведь наверняка просто почудилось это всё. К чему опять она терзает себя, заставляя снова и снова надеяться на что-то? Что смог бы дать ей этот разговор? Новые поводы для беспокойства? Нет уж. Ей наверняка почудился капитан, и пора было ставить свои глупые попытки.       Вечером Жан, как и обычно, вернулся домой. Странно взглянув на вторую буханку хлеба, он всё же не удержался, спросив, зачем это.       Микаса неловко поёжилась, сказав, что ей нужна была причина, чтобы выйти и развеяться хоть немного. Ничего лучше, чем сходить за хлебом она так и не смогла придумать.       Жан лишь нежно улыбнулся на её забавную отговорку, целуя Микасу в макушку.

──────── • ✤ • ────────

      Приказав себе оставить глупые мысли, Микаса почувствовала себя гораздо лучше. Хотелось бы ей, чтобы рядом находился хоть кто-то, кто мог поддержать и выслушать, но она долгое время сознательно отталкивала от себя всех, кто хотел приблизиться. Теперь было глупо сожалеть. Хотя в эту самую минуту, сидя вечером в полном одиночестве в собственном доме, где ей должно быть хорошо и спокойно, Микаса мечтала, чтобы эту горечь с ней разделил кто-то ещё. Микаса думала, поймёт ли Энни, если та вдруг заявится к знакомой на милый разговор за чашечкой кофе, но Микаса быстро отбросила эти мысли. Если в доме Арлертов она ещё хоть раз заикнётся о Леви, её точно примут за умалишённую. Особенно теперь, когда она уже давно сменила фамилию, и по хорошему счёту должна быть счастлива.       Саша наверняка смогла бы посмеяться над её глупыми мыслями. Микасе стало бы в сто раз легче, если бы хоть кто-то сказал ей, что не так уж и плохо грустить по ушедшим временам. Но отвлечь было совершенно некому. Приходилось подолгу крутить мысли в голове в поисках истины, в надежде на то, что она снова справится сама.       Всё же заставив себя прекратить думать об этом, Микаса немного успокоилась. Ей стало гораздо легче, когда в её жизни появился Жан, а с рождением ребёнка станет больше приятных событий, отвлекающих от тяжёлых воспоминаний.       Жан быстро заметил перемену в её настроении: Микаса снова стала собой. Ушла дёрганность и странная пугливость. Микаса снова искренне улыбалась, и он расслабился, понимая, что её настрой был не связан с ним. Жану хотелось сходить куда-нибудь вместе, но в последние вечера приходилось много работать, а сегодня и вовсе притащить в дом оставшуюся невыполненное. Было заметно, что Микаса хотела выйти куда-то, несмотря на то, что обычно предпочитала сидеть дома, и Жан с тоской понимал, что не сможет составить ей компанию.       Микаса прохаживалась по гостиной, то и дело заглядывая на кухню: не закончил ли ещё Жан? Но видя его уставшую, поникшую фигуру, склонившуюся над кипой бумаг, понимала, что вряд ли он согласится отлипнуть от них. И всё же: попробовать стоило. Микаса подошла сзади, приобняла за плечи и почувствовала, как он тут же расслабился от прикосновений, но даже не поднял головы от какого-то документа.       — Может сходим на прогулку? Мне всё же интересно дойти до той чайной лавки. Да и тебе нужно отдохнуть, — сказала Микаса, видя, как тяжело ему в последние дни.       — Сегодня не могу, — ответил Жан, не отрывая взгляда от бумаг. Йегеристы снова устраивали проблемы, потому пришлось разбирать жалобы и прошения даже дома. И как бы ни претило тащить работу в свой маленький и уютный мирок, сегодня пришлось. — Если хочешь, прогуляйся сама. Тебе будет полезно.       Он бегло взглянул на неё, оставил на щеке лёгкий поцелуй, и Микаса, хоть и чувствуя налёт недовольства, отпрянула, позволив Жану заниматься работой. Выйти на улицу всё же хотелось, и она, накинув на плечи лёгкий платок, решила пройтись по тёплому вечернему городу. Чай, конечно же, её совсем не интересовал, но обычно в кофейнях можно было достать необычных и свежих сладостей. Может быть, отправляться за ними к вечеру было не такой уж и хорошей идеей, но лучше, чем сидеть дома. К тому же, она наверняка мешала Жану своей суетливостью. Было лучше оставить его наедине с делами.       Прогулки и впрямь помогали собрать мысли, привести их в порядок и избавиться от лишнего в голове. Дома ей часто казалось, будто бы у неё на самом лице написано, о чём она размышляет, и полностью погрузиться в себя не получалось. Микасу пугала даже мысль о том, что Жан спросит, о чём та задумалась, а она так и не сможет ответить ему. Но как только Микаса стала чаще прогуливаться, то поняла, почему Жан так настаивал на выходе из дома. Свежий воздух и чувство полного отречения от остальных помогали расслабиться и просто насладиться видом чистых городских улочек. Людям вокруг на прогуливающуюся Микасу было всё равно, и она могла в полной мере поддаться размышлениям.       Она и не заметила, как добралась до резной зелёной двери с прозрачным стеклом. Выписанное каллиграфией название, подсвеченное изнутри жёлтым электрическим светом, плохо читалось, но Микаса и не собиралась запоминать его. И так знала, что это тот самый новый магазин. Зелёная резная дверь со скрипом отварилась, впуская Микасу внутрь. Звук колокольчиков раздался в небольшом уютном помещении, ознаменовывая прибытие нового посетителя. Но вокруг было пусто. За столами, так же, как и за прилавком, никого не было. Мельком оглядев помещение, Микаса отметила, что здесь и впрямь всё довольно миленькое, и, может быть, она ещё вернётся сюда с Жаном. Ещё с секунду постояв, она решила, что, наверное, уже слишком поздно и работники собирались домой, просто забыли закрыть дверь, и развернулась, намереваясь выйти. Микаса уже держалась за ручку, как услышала, что дверь подсобного помещения, скрипнула.       — Добрый вечер, чем могу помочь?       Микасе не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто приветствовал её. По телу вдруг пробежали мурашки, то ли от волнения, то ли от страха. Всё вмиг сложилось воедино. Странное предчувствие, эта чайная лавка и образ любимого человека, мелькнувшего в толпе. Приятный, бархатистый, до боли знакомый голос капитана будоражил, манил, но она не была готова встретиться с ним вот так. Особенно уже убедив себя в том, что он был лишь видением, выдумкой.       Он явно не признал её в обычном городском платье, с накинутым на плечи платком и в милой шляпке, не так давно подаренной Жаном. Микаса не знала, что скажет теперь, встретившись с ним один на один.       Резко развернувшись, она поймала на себе вдруг ставший удивлённым взгляд и замерла, не решаясь хоть что-то предпринять. Микаса так сильно хотела увидеть этого человека, даже сама не признаваясь себе в этом. Однако сейчас она ярко ощущала то, как сильно не хватало его присутствия. Уже успев надумать себе, как сможет хоть немного поговорить с Леви, Микаса ступила вперёд, приоткрывая рот, но запнулась на полуслове. Она замужем за другим. Должна ли она теперь доказывать что-то Леви? Снова мучить себя, изводя мыслями о несбыточном? Микаса думала, что, как только встретит его, сразу же поймёт, что чувства ушли, осталась только горечь, но оказалось совсем не так. Вместо прихоти показать, как хорошо она устроилась теперь, в груди вспыхнуло почти непреодолимое желание подбежать к мужчине, обхватить руками и крепко-крепко прижать к себе, ощущая его тепло рядом со своим, услышать, что всё это было ошибкой и он рад видеть её.       Но взгляд Леви быстро приобрёл свою обычную отстранённость. Он словно пришёл в себя и сделал вид, что они незнакомы.       — Вы что-то хотели? — произнёс он так же приветливо, как и любой другой продавец, и Микаса тут же осознала всю неотвратимость случившегося: Леви утрачен для неё навсегда. Ещё тогда, на поле битвы, он покинул её, и сейчас явно желал, чтобы всё так и осталось. Микаса почувствовала себя так, словно на неё опрокинули ведро ледяной воды. Так и не сумев ничего сказать, она дёрнулась, будто бы в нерешительности, и поспешно вышла из чайной лавки, захлопнув за собой дверь так, что задрожало стекло.       И что она должна была теперь делать со своими чувствами?       Микаса как никогда ярко ощущала огонь в своей груди. Нет, она совсем не забыла, чувства не притупились, не погасли, теперь лишь больше распаляли горечь непонимания и обиды.       На улицах уже стемнело, лишь тусклые фонари освещали её путь, и ей невероятно хотелось расплакаться прямо здесь. Всё равно никто не заметит её слёз. На пути с трудом можно было насчитать пару прохожих, они точно не обратили бы на неё внимания, но Микаса держалась изо всех сил. Девушка хорошо понимала одно: объяснений с Жаном и его вопросов о том, что же случилось, она не вынесет.       Хотелось вернуться в эту чёртову лавку, схватить этого коротышку за полы рубашки и выкрикнуть свой вопрос прямо в лицо. «Тебе совсем наплевать на мои чувства?!» — вихрем вертелось в голове, и с неотступной горечью Микаса понимала: плевать. Конечно, ему было наплевать, если он оставил её тогда, и даже не попытался объясниться сейчас. Микаса слишком долго лелеяла надежду на то, что когда-то всё снова вернётся на круги своя, но теперь отчётливо осознала — пора сжечь все мосты. Теперь она своими глазами увидела, что всё это время страдала по человеку, который совершенно не достоин пролитых по нему слёз.       В своих размышлениях она не заметила, как добралась до дома, стрелой влетела в прихожую, быстро скидывая с себя шляпу и платок.       Жан, совершенно не подозревая о её необычной встрече, всё ещё сидел за столом, там же, где и был, когда Микаса уходила, и она тут же ринулась к нему, желая поскорее заглушить в груди ту боль, что пожирала изнутри.       Ничего не ожидавший Жан удивлённо распахнул глаза, когда Микаса с силой притянула его к себе, впиваясь в губы резким, почти болезненным поцелуем, заставив вмиг позабыть о том, что по столу всё ещё разбросаны важные документы.       — Чт… — попытался спросить Жан, но Микаса тут же прильнула к нему с новым поцелуем. Казалось, что пройдёт ещё секунда, и она просто взорвётся, если никто не поможет ей справиться с чувствами.       — Ничего не говори, пойдём скорее наверх, — шепнула Микаса, жадно разглядывая покрасневшее лицо мужа. Смущённый таким напором, но не решившийся отказать, он сгрёб бумаги в подобие порядка и поспешил за быстро направляющейся в комнату женой.       Жан, не позволяя ей слишком много взять на себя, притянув Микасу ближе, забрался руками под подол лёгкого платья. Та тихо вздохнула, почувствовав его пальцы, ловко сдвинувшие ткань тонкого белья, скользнувшие прямиком меж жаждущих ласки складок. Она прижималась к Жану, словно в последний раз, требуя больше тепла, но в голове всё ещё стоял его образ. Опрокинувшись на кровать, она ощущала горячие прикосновения на своём теле, и представляла совершенно другие. Она невольно сравнивала Жана с тем, что чувствовала раньше, хотя никогда не замечала этого за собой, и никак не могла перестать. Каждое движение отдавалось огнём. Между Леви и Жаном не было совершенно ничего общего, но Микаса никак не могла отделаться от воспоминаний.       Жан жадно вошёл в неё, сминая простыни, проникая всё глубже и чувственнее, заставляя Микасу льнуть к нему, не сдерживая горячих стонов. Она пыталась отключиться, сконцентрироваться на удовольствии. Все мысли собрались вокруг ощущений внизу, дурманящих и горячих, негой пронизывающих тело, и Микаса боялась признаться себе, что её возбуждение вызвано совсем не мужем и на его месте она представляла совершенно другого человека. Микаса изо всех сил старалась прогнать образ из головы, избавиться от него раз и навсегда, но мысли упорно отказывались признавать очевидное. Поцелуи горели на коже, прикосновения опаляли, она слишком хорошо помнила его руки, голос, запах.       Понимая, что не вытерпит и секунды больше, Микаса резко вывернулась, опрокидывая ничего не понимающего Жана на спину, быстро насаживаясь на него, двигаясь рвано, теперь уже желая поскорее закончить это. Невозможно было терпеть те воспоминания, и она словно старалась выбить их из себя, заменяя образы мужем. Микаса жадно разглядывала его лицо, словно хотела впечатать Жана в сознание, и возбуждение стало отступать. Она пыталась абстрагироваться, думать лишь о приятной разрядке, но, чем сильнее она насаживалась, чем скорее скользила, тем глуше и преснее становились ощущения.       Жан зажмурился, полностью отдавшись на её волю, но Микаса, не останавливаясь, провела рукой по его лицу, чувствуя неприсущую всегда гладковыбритому капитану щетину, и, не ожидая от себя такого тона, сказала:       — Смотри на меня.       Жан с удивлением распахнул глаза и ухмыльнулся. Смотреть на свою любимую жену, когда она, раскрасневшаяся и уже вот-вот подходящая к пику, с удовольствием двигается на нём, было сказкой. Без задней мысли он наслаждался её подтянутым телом и смущённым лицом, руками направляя, чтобы та не соскользнула в самый неподходящий момент. Казалось, что ещё пара толчков, и он не выдержит её напора. Микаса крепко вжимала его в подушки, и он не был уверен, что успеет опрокинуть её, пока не будет слишком поздно.       — Я сейчас… — отрывисто шепнул Жан, ощущая приближение оргазма, но девушка не замедлила темпа, лишь склонившись за новым поцелуем.       — Давай же, — произнесла она скорее для себя, пытаясь ещё сильнее насадиться, понимая, что никак не может достигнуть пика. Противоречия съедали изнутри. Она одновременно хотела и не хотела этого; желала Жана и мечтала, чтобы он вдруг исчез из её жизни, предоставив свободу теперь, когда Леви был так близко. Она изо всех сил пыталась убедить себя в том, что её мысли — неправильные, стыдные, грязные, что капитану на неё наплевать, и она давно потеряла этого человека, но вновь и вновь возвращалась в прошлое, когда точно так же брала на себя контроль, наслаждаясь уже такой далёкой и чужой любовью.       Жан, получив разрешение, больше ничего не говорил, схватив Микасу за бёдра, он в последний раз с силой вошёл в неё. От неожиданности и напора Микаса вздрогнула, но тут же почувствовала, как пульсирует его член, как растекается внутри что-то горячее и вязкое. Жан ещё какое-то время прижимал её к себе, не давая слезть, но, как только волна удовольствия отступила, быстро разжал руки, позволяя ей свалиться рядом. Счастливый и окрылённый тем, что Микаса наконец-то позволила ему сделать это, Жан повернулся к ней, потянувшись за поцелуем.       Он тут же заметил, что та совсем не разделяла его блаженства, но решил, что и это легко поправить.       — Ты не кончила?       Жан легко провёл рукой по её бедру, уже зная ответ на вопрос. Подбираясь выше, к нежным чувствительным складкам, он с недовольством взглянул на руку жены, что внезапно сжала его запястье.       — Не надо, дай мне просто полежать, — произнесла она, отворачивая лицо. Жан потупился, не понимая, в чём причина такого поведения, ведь она никогда раньше не была против его помощи. Но Микаса понимала, что не вынесет сейчас его прикосновений. Тогда, когда она так сильно желает чувствовать на себе чужие руки.       — Что случилось, милая, — Жан притянул её, недовольную, к себе, тут же покрывая лицо, шею, плечи лёгкими поцелуями, пытаясь хоть немного приободрить.       Осознав, что снова ведёт себя глупо и странно, особенно когда она сама настояла на близости, Микаса попыталась улыбнуться ему, но улыбка вышла какой-то вымученной. Пришлось быстро соврать:       — Ничего, я просто переживаю, что с первого раза не получится, думаю, лучше ничего не трогать.       Жан тут же расслабился, со вздохом откидываясь на подушки. Причина была такой простой. Это объяснение легко его успокоило.       — Не думай об этом слишком много, будем пробовать, пока не получится, спешить некуда.       Он нащупал в простынях руку Микасы и легонько сжал, стараясь поддержать. Наверняка она и впрямь переживала из-за этого; всё же, как казалось Жану, дети для его Микасы были важны, и страх того, что что-то не получится, действительно мог быть причиной её беспокойства всё это время.       Микаса снова улыбнулась, стараясь сделать это как можно более правдоподобно и, в ответ погладив ладонь Жана пальцем, добавила:       — Конечно. Будем пробовать ещё.       Удостоверившись, что с Микасой всё в порядке, Жан поднялся с постели. Хотелось сходить в душ, смыть усталость дня и липкое ощущение. Чмокнув жену в румяные щёки, он встал, быстро покидая комнату.       Микаса с нескрываемым презрением к себе, с отвращением, едва сдерживая подступающий к горлу ком, отвернулась, сжалась в комок, слушая, как в ду́ше зашумела вода. Она изо всех сил держалась, чтобы не подскочить с постели и не помчаться вымывать это из себя. От собственной мерзости было противно. Микаса не могла спокойно принять семя любимого мужа, всё время думая, что совершает какую-то ошибку. Нутром она чувствовала, что не хотела этого, никогда не хотела, но ребёнок был чем-то правильным, чем-то, что вписывалось в картину мира счастливой семьи. Липкая, вязкая масса, растекающаяся по бедру лишь напоминала о том, что для неё нет обратной дороги, и теперь будь, что будет. Тоска глодала её, заставляя всё больше жалеть себя, и всю ночь она ворочалась, так и не сумев сомкнуть глаз.