Жизнь то ведь одна.

***

      В тот день Ольга впервые могла сказать, что испугалась по-настоящему. Маленький Глеб, сидящий у неё на руках, не переставал плакать и звать маму. Он всё чувствовал. Будто уже знал, что Раиса Петровна Тартакова никогда не вернётся. Арефьева видела всё своими глазами и, как врач, понимала — шансов ничтожно мало. Она опасалась, молилась, верила, но знала — Рая умирает.       Ещё утром того рокового дня Ольга Кирилловна летала на крыльях, внезапно выросших за спиной. Арефьева, хоть и боялась, но расцветала в душе от той мысли, что носит частичку любимого мужчины под сердцем. Она была не в силах терпеть. Хотела по-скорее обрадовать Пашу столь радостной вестью. Но, совершенно внезапно, крылья обломили.       Всё, что следовало в тот день далее, Ольга помнит размыто, будто через плену или же необъяснимый пепел в глазах. Провели ластиком и стёрли: и утреннюю радость, и испуг, и выстрел. Только, особенно яркой вспышкой в голове остался Константин Кулыгин, а точнее — его вдребезги разбитые глаза, одинокая слеза, затерявшаяся где-то в небритой щетине.       Приезд Нины Михайловны сохранился лишь истошным криком, словно вырвавшимся из собственной груди. Арефьева понимала её — как никто другой, ведь она когда-то пережила потерю своего ребёнка. Но, даже Ольга не могла и не хотела представить, какого Тартаковой сейчас. Нина Михайловна вырастила Раю, в то время, как Ольга лишилась дитя, будучи ещё беременной.       Похороны молодой девушки оказались невыносимо тяжелыми и трагичными. Ни муж, ни тем более мать, просто не могли заниматься подготовкой к ним, учитывая ещё и маленького Глебку на руках. Поэтому — всё легло на хрупкие, но всё так же не рушимые плечи Ольги Кирилловны. Арефьева, как заведующая, старший товарищ, протянула руку помощи. В тот момент, когда она была необходима, как никогда прежде.       Спустя три дня, которые уже казалось не закончатся, Раечку похоронили. Вся пятьдесят восьмая подстанция, спасённые Тартаковой пациенты, знакомы собрались на кладбище. Оно утонуло в цветах, венках, но больше всего лилось слёз. Горьких слёз, пропитанных трауром, ненавистью к этому несправедливому миру. На памятнике Рая улыбалась, словно живая, рядом с ними — стоит где-то в толпе, смирно ожидая, когда её заметят.

***

      Дни, в связи с происходящим в последнюю неделю, смешались и потеряли свои краски. Всё превратилось в единую серую массу, а вернее — путь, по которой следовало плыть, живя в прошлом, которое никак не хотело отпускать. Ольга не отрицала того, что ей тяжело. Она мучалась от токсикоза, от горя, от беспомощности. Арефьева хотела всё рассказать Паше, рухнуть в его объятия и разрыдаться, но не могла. Считала, что сейчас точно время.       На, и без того истощенную, женщину свалилась ещё одна головная боль: объединение с семидесятой подстанцией. После трагической гибели Раи, Ольга Кирилловна просто не могла отдать свою семью этому неприятному товарищу Ковалькову. Арефьева вцепилась в свою должность, словно разъяренная львица. И в конечном итоге — вышла из этой схватки победительницей. Конечно, ни без помощи свекрови, осведомленной о горе, окутывавшем весь коллектив.       Ольга, желая доказать правоту своего назначения, ударилась в работу, параллельную с попытками вернуть к жизни своих близких, с головой. Бумажки, бумажки, бумажки — это, пожалуй, единственное, что позволяло отвлечься, забыться. Новые сотрудники видели в ней холоднокровную стерву-карьеристку, выжившую их администрацию. И только настоящие друзья знали, что за якобы непробиваемой бранной умело скрывается полуживая душа, оплакивающая Раю, так же как и все.

***

      В пучине скорби и несчастья прошло сорок дней, только вот легче не стало. Даже на чуть-чуть. В сердце всё так же оставалась огромная рана от той пули, попавшей в Райку. Ту ужасную боль между собой разделили все, кого она так любила и кто любил её. Сегодня на подстанции, возле ясно улыбающегося портрета Тартаковой, было столько цветов, что создавалось ощущение, будто проходит какой-то конкурс садоводства. И ни у кого рука не поднималась принести четное количество. —Оль, так нельзя. —Рыков, круто развернув кресло супруги, присел перед ней на корточки —Жизнь то ведь одна, она продолжается!       Паша тяжело вздохнул, не услышав в ответ ничего. Лишь любимые глаза наполнились горючими слезами. Впервые за месяц. Только сейчас — при дневном свете апрельского солнышка, а не тусклом свечении ночника, мужчина смог рассмотреть её. Его Оленька совсем другая. Неестественно бледная, уставшая, осунувшаяся. Рыков всё это время видел, что с супругой что-то происходит, но не решался спросить, чувствуя накаляющуюся грань её сдержанности. —Оль, что случилось? —она лишь громко разрыдалась, тут же уткнувшись носом в его воротник —Я знаю, что тяжело. Нам всем тяжело, но Райку… её уже не вернешь. Нужно взять себя в руки, вытаскивать Костю из его состояния. Нужно жить, Оля, жить! —У нас ребёнок будет, Паш… —шёпот, донесший возле уха, не успел стать обдуманным, как сменился протяжным стоном, вызванным резкой болью внизу живота.

***

      Прошло пол года…       К тринадцати ноль ноль Рыков приехал в больницу, как и сказал супруге. Предстоящее событие обещало быть самым трогательным за последнее время. Паша в первый раз увидит свою крошку, за которую так боялся, пока ждал.        Супруги договорились вместе, к часу подойти к реанимации. Но так получилось, что от боли Ольга начала терять сознание. Быстро туда дойти она никак не могла. Стресс, который Арефьева испытала в первом триместре, сказался на её тяжелой беременности и родах. Расстояние от палаты до лифта примерно метров сто пятьдесят, а казалось нескончаемым. Потом надо было подняться на другой этаж и там ещё пройти тридцать метров. Путь то на самом деле не большой, но у Ольги не было сил настолько, что хотелось выть. Так кружилась голова, что женщина буквально ползла по стенке. —Может быть, вернётесь в палату? —с опаской спросила молоденькая медсестра. —Нет, это мой ребёнок. Я хочу его увидеть! —отрезала Ольга.        Женщина так долго шла, что опоздала на двадцать минут. В реанимации уже стоял Павел и мило улыбался, любуясь своей малышкой. Услышав звук открывшейся двери, обернулся. Перед ним предстала супруга, еле-еле держащаяся на ногах. Мужчина сделал пару шагов к ней на встречу и она оказалась в его объятиях. —Оленька, ну зачем? Ты только после операции… —прошептал Рыков, медленно подводя супругу к их ребёнку. —Пашка, я так хотела её увидеть… —Если швы не дай бог разойдутся? —мотнул головой мужчина. —Ну, ты же у меня врач! —сейчас ей было всё равно на весь мир, даже на саму себя. Рядом с ними их доченька, вопреки всему появившаяся на этот свет. —Спасибо за дочку. —Паша уткнулся в макушку жены, осторожно обнимая за талию. —Давай её Раечкой назовём? —Арефьева замолчала, сглотнув ком в горле —Я бы так хотела, что бы она была крёстной нашей девочки… Райка знала, что мы ждем ребенка.  —Рая, так Рая. Тебе нравится, дочь?        Сквозь крепкий сон малышка слабо улыбнулась родителям, как бы одобряя имя, выбранное ими. И пускай девочка никогда не увидит Раису Петровну Тартакову, но она всегда будет знать, что названа в честь этой замечательной девушки, которой так дорожили мама, папа и крестный отец — Константин Кулыгин.