Коллекционер

Саске Учиха внимательно прочитал письмо жены и не удержался от едва заметного вздоха. Он повернулся на большого белого плюшевого кролика с красным бантиком на ушке, который смотрел на него своими глазами-пуговками и будто ждал, что мужчина что-то скажет ему. А Саске встал, ухватил кроля за ухо и отнес в особую комнату в одном из убежищ Орочимару. Учиха занимал его уже несколько месяцев пока находился в этом районе и искал подтверждения своим зацепкам присутствия Кагуи и ее приспешников. Прежде чем занять убежище, он предусмотрительно снял всю защиту бывшего «учителя» и поставил свои печати и ловушки, сделав помещение своей основной базой в путешествии. Саске вернулся к столу, где лежала чуть надушенная бумага – письмо Сакуры, где она как всегда спрашивала его о здоровье, рассказывала последние новости из деревни и конечно больше всего она писала о их дочери. Она писала предусмотрительно, никого не называя по именам и все обводя так, что незнающий не сразу поймет, что слова «тупица остался без рамена» обозначало лишь, что его лучший друг и вечный соперник Наруто Узумаки лишился своего задания. Видимо снова что-то не устроило и Шестой Хокаге Какаши наказал привереду. Сейчас с виду не так много опасностей, но лишь с виду, к сожалению Саске, он находил все новые и новые следы присутствия новых заговоров и новых движений темных сил. Когда-то и он был в этой категории, но его простили, приняли обратно и самое невероятное, он все же завел семью. Саске провел пальцами по бумаге – они не виделись с Сакурой полтора года. Столько же он не видел дочку, которой скоро будет четыре года: он узнавал о ней только то, что писала жена. Теперь Учиха так жалел, что она не присылала фото девочки по его же просьбе, чтобы вдруг не перехватили письмо, и чтобы самое дорогое для него существо не пострадало из-за его безалаберности и любопытства. Он мало побыл отцом и лишь отчасти понимал, когда Сакура писала с восторженными восклицательными знаками: «Доча пошла в подготовительную ясельную группу!!! Она лучше всех!!!», - он едва ли прочувствовывал ее эмоции. И потому, что привык сдерживаться, и потому, что огромный период времени дочери прошел мимо него. Почти всю сознательную жизнь он подавлял в себе эти эмоции светлых чувств – любовь, привязанность, дружба – это не про него с его-то началом жизненного пути. Саске до сих пор удивлялся, что сдался чувствам Сакуры. Если бы она не настаивала, он бы пронес в своем сердце робкий росток любви к ней до последнего вдоха, не дав женщине и намека на свои чувства, и не дав ему расцвести настолько обширно. В такие моменты невольно жалеешь, сомневаешься, что сделал правильный выбор. Он знает о чем говорит: расти без отца, без матери - очень сложно. Но все же у его дочки Сарады есть мама Сакура – сильнейшая не только навыками, но и духом куноичи, которую он знал, есть бабушка и дедушка – родители жены, есть кому присмотреть за его ребенком. Только сердце незнакомо ныло. Почти также, когда он понял, что пришел конец его путешествиям с Сакурой. Эта блажь пришла в голову ей; она настояла на том, чтобы сопровождать его в «путешествии», ходила с ним, когда уже была беременная Сарадой, когда срок подошел, когда ей приходилось нелегко из-за гормональной перестройки организма, но Сакура мужественно бралась за его руку и шла за ним, с ним, всегда находя поводы для улыбки. Саске с тоской вспоминал эти дни. Как ни странно, счастливые дни, хотя он был так недоволен этим вначале, и теперь с ним всегда будет невысказанное чувство вины. Он как брошенному ребенку простит все капризы жены, исполнит все, лишь бы дать ей понять, если не словами, то поступками – как он сожалеет и как он волнуется. И как любит. Сакура не понимает, что делает – он уверен. Если бы не она, где бы он находился сейчас? Вполне себе неважно, но Учиха бы все равно думал о Наруто, о былых почти счастливых временах семьи и его становлении генином, и о ней, о своей путеводной звезде, каждый день вытаскивающий его из мрака только тем, что она есть. Саске далеко не дурак, чтобы желать таких отношений хоть кому-то. Он понимал, насколько они неправильны в плане открытости. Учиха всегда будет закрыт для нее, потому что страх никогда не покинет его - страх снова потерять семью. Этот тот последний шанс на счастье, которое мужчина когда-то дал себе. И жалел каждый день – с этим счастьем он уязвим. Но и облегченно выдыхал – ему тоже от жизни достался кусочек мира. Если бы их не существовало – их, Сакуры и Сарады, он был бы спокойнее, Саске уверен. Но если бы их не было в его жизни, он бы уже пропал как человек и неважно какие чувства руководили бы им, не было бы любви, а только цель – уничтожить самого себя. Или этот же мир. Тут так просто стать тем, за кем он теперь ходил по землям в поисках зла и оставленных следов присутствия Кагуи. Пальцы Саске провели по бумаге и приблизив руку к лицу, он усмехнулся: яд. Сладкий яд, действующий незаметно, но эффективно. Как же ему повезло с женой. Она знает, что у него иммунитет на яды, а этот хитрый: подумаешь сначала о том, что женщина надушила письмо, чтобы надолго остаться в мечтах и мыслях мужчины. Как бы не так. Несчастные не знали Сакуру Учиха, которая порвет всех за угрозу любимым людям. И теперь особенно за дочь. Кто-то мог бы назвать безумием такое отношение жены – а вдруг она мужа отравит, вдруг именно к этому яду у него нет иммунитета? В такие моменты Саске лишь больше уважал и ценил тот свой шаг, когда он решился назвать ее своей. Сакура не понимает, как она удивительна. Она и Наруто сражались за него до конца – слишком верные дураки… Саске бы давно сдался, а они, выдержав от него столько зла, верили в него… Предусмотрительная Сакура идет на поводу у его паранойи - хотя он называл это предосторожностью - чем еще больше завоевывает своего непутевого мужа. В который раз пришли полярные мысли: зря я уступил ее чувствам и как же хорошо, что она моя. В такие моменты совестливости, что он оставил ее и ребенка ради миссии, Саске напоминал себе, что ее бархатную кожу мог трогать и целовать другой, она могла бы также преданно смотреть и улыбаться чужому мужчине. Саске жил бы в мире, где Сакура счастлива семейной жизнью, а он все также страдает. Кажется, не столь много поменялось бы, ведь Сакура все же называет себя счастливой, а Саске убивается виной перед ней. Она открыта в своих чувствах; он же боится лишний раз слово ей сказать. Привязать ее к себе больше чем есть, заставить ее страдать больше чем есть? Учиха со страхом ждал момента, когда Сакура раскроет глаза и начнет сравнивать их пару и другие, у которых все «как у людей», не как у них. Саске все равно кто и что думает о нем, но чем дальше, тем больше сжималось сердце от надвигающегося холода – вдруг она однажды упрекнет его в том, что он и сам понимает, в отместку ему может прийти в голову ответить: ты сама меня выбрала. Он не сможет повторить то, что в его мыслях каждый день: «Прости меня, Сакура, прости, что захотел попробовать стать счастливым. Ты показываешь мне как можно любить, но любовь по сценарию не для меня, я разучился жить как все и нет сил, да и желания, чтобы начинать.» Кажется, она не видела его страданий. А порой казалось наоборот: Сакура понимает больше него, что с ним происходит. Как долго продлится его семейственность? Как долго он сможет, ничего не делая, удержать рядом любимую женщину? Он снова взглянул на письмо, там была строка: "Оцени мою новую стрижку". И снова его умница шифровалась, но уж Учиха точно понял ее: Саске никак не мог сейчас возвратиться, рискуя потерять все зацепки и наживки для врагов; жена не прислала фото со своей новой прической, значит все просто – Сакура найдет возможность встретиться с ним на днях. И она даже указала дату: «Все вспоминаю ту ночь, когда мы любовались луной.» Почему она думала, что ее муж помнит каждый раз как они занимались любовью? Хотя это действительно так. Он помнил и последний день, когда обнимал жену, когда его губы прижимались к ее лбу, а руки стискивали ее сильное и одновременно ранимое существо. Он помнил каждый такой день, каждую такую ночь, каждую близость. Может потому, что на веку их пары этих жарких встреч случилось не так много, но больше потому, что это были редкие моменты, когда весь мир подождет, когда он принадлежал телом, душой и мыслями только ей; его не заботили никакие чувства, кроме ее сияния, кроме желанных ощущений, кроме шепота ее голоса, произносящий его имя. Все еще с «кун». Она никогда не узнает, что то как она произносит его имя часто давит его воспоминаниями: плохими, когда он ушел, когда пренебрегал ей и Наруто, когда намеренно унижал; но и хорошими, самыми чудесными после его страшной потери, когда он был в седьмой команде. Ни Сакура, ни Наруто не узнают, что на самом деле он ощущал, вырывая из сердца воспоминания о них, - потому эти воспоминания были и хорошими и не очень. Его прошлое все измазалось в черной краске – не без помощи себя самого – так легко поддаваться манипуляциям брата, Третьего, Тоби… Жар и искренность чувств, переживаемых им, частенько заводил его не туда. Сакура старательно замазывала его судьбу своими светлыми тонами, не понимая, что они, перемешиваясь, делаются не такими уж и привлекательными, серыми, мрачными. Такую жизнь он ей подарил? Хочется сказать - да, глядя на мнение со стороны, которое его не волновало по поводу свой персоны, но что касается жены - совсем другое... Однако, не похоже, чтобы Сакура страдала. Она до сих пор находит силы непритворно улыбаться, будто не замечая, что их любовь идет не по стандарту признанных отношений; розоволосая женщина загорается как новорожденная звездочка глядя на него; до сих пор, судя по письмам, не гаснут ее чаяния сделать его жизнь лучше, светлее, чище... Она до сих пор спасает его. Только это его и удерживает от необдуманных слов и поступков, когда накатывали непрошенные сомнения. Его путеводная звезда, не меркнущая ни днем, ни ночью, сияющая в его мраке, зовущая к себе любовью, заботой и неподвластной ему добротой, родившая ему надежду, что он еще человек – родившая ему крошку-звездочку рядом, которая, как и мама, горит, пусть не так ярко, пусть, не мигая радостными вспышками, а просто горит – она есть, его милая дочка. - Знала, что ты поймешь, - улыбалась Сакура, стоя от мужа метров в десяти, в ранних сумерках подступающей ночи, среди развалин, а с виду даже просто свалки огромных камней и булыжников в мрачном лесу. Стремительно темнело, на ней дорожный плащ, она одна – как непредусмотрительно. Сакура Учиха сможет за себя постоять, но Саске еще не готов это видеть, хотя поводов в прошлом было предостаточно. Сакура не спешит, не торопится к нему, как делает это дома, вешаясь ему на шею на пороге – так было раньше. Она дает ему убедиться, что это она. Или просто полтора года разлуки не пустой звук? Но женское в ней всегда сильнее обстоятельного – ее чуть обветренные, нетерпеливо покусанные губы поджимаются, она хочет что-то сказать, едва заметное движение корпусом тела в его сторону, жена борется с собой, чтобы… чтобы что? Саске не знал другой Сакуры. Его жена капризна, но и послушна ему как ребенок - она ждет его разрешения? Нет. Одобрения? Тоже нет. Скорее – как и он, она ищет признаки, что у них ничего не изменилось с того момента, как они последний раз виделись. Ведь он не ответил ни на один ее вопрос, не прислал ни одного письма, только изредка посылал их Наруто, где были лишь донесения о своих успехах или неудачах. Обидна ли ей такая его предосторожность: ни одной тени не напустить на жену и дочь, не отвечая на ее сообщения? Вероятно, если он знал ее – лишь на миг, а после мудрость и ум его жены помогли ей понять, что даже в его не ответах много больше чувств, чем в самом любовном из писем. Однако письма одно, а реальность... Саске делает к ней шаг. И вот Сакура уже мчится к нему, обхватывает его шею, жмется своим теплом, погружая в аромат своей любви. Всегда так: он к ней шаг – она навстречу десять. Саске безнадежно отстал, но так как они все равно шли друг другу, есть ли разница, кто сделал больше шагов? Вероятно, для других есть, а для нее один его шаг – уже гигантское преодоление. Даже жаль, что она видит в нем эту неуверенность, нежелание открывать свои чувства. Ведь каждый раз, когда он пытался быть честным с самим собой – получалось что-то неправильное, ошибки которого он до сих пор разгребает. Например, когда ненавидел Итачи; например, когда узнал, что на самом деле делал Итачи для Конохи и для него; например, когда сделал выбор противоположный старшему брату. Все ошибка, как и вся его жизнь. Все ошибка. Кроме нее. По математической логике ее плюс на его минус должен был породить минус, но его дочь почему-то стала плюсом. Усмешка сама собой посетила его упрямое лицо. Сакура как странный безумный садовник, который решил, что на сухой, безжизненной почве что-то прорастет, если приложить многократно больше сил, стараний, любви к своему делу. И ведь правда за ней. Это он постоянно ошибается. Может ли Саске ошибаться, выбрав такую жизнь, вне семьи, вне любви, которую он принимал как лекарство и от которой боялся стать зависимым куда больше, чем от своей «болезни» недоверия и одиночества? Время постоянно, как по заезженному кругу показывало, что Учиха заблуждается, когда сам выбирает свой путь. И однажды он сдался чужой воле, поддался слабости и решил следовать за ясной звездой, которая все время сияла, то ярко, то тускло, даже когда его небо застилали тучные черные облака, она всегда была там, смотрела на него, молилась за него, лила слезы, просила вернуться, просила верить, просила выжить. Поддавшись уговорам этой звезды, Саске тем не менее понимал, что совершает большую ошибку: не для себя - для Сакуры; он «минус», который должен принести ей несчастья. Но в их случае математический анализ потерпел сокрушительное поражение, не приняв в расчеты то, что как бы плох не был минус, поглощая свет своей женщины, ее бескомпромиссные и трепетные чувства к нему, он боялся разрушить ее, потому бежал, потому сопротивлялся до последнего, потому берег ее от себя. Она же, его Сакура, оказалась упрямее бездушной науки, упрямее алмаза, упрямее здравого смысла – ее любовь не душила, а била наповал. Какая к черту нарутотерапия? Если бы Сакура могла каждому подарить такую любовь - войн не стало бы. Они не виделись полтора года и он, возможно, ожидал каких-то изменений в ней, и теперь как слепой котенок узнавал ее по чакре, по запаху, по ауре всепрощения и безмерной любви. Все еще его? Или нет? Всегда его. На его счастье. И ее несчастье. Впрочем, может именно Сакура и могла выдержать его угрюмость, нелюдимость и замкнутость? Может она была дана ему свыше и тот камень на шее, который звался чувством вины, может он придуман им самим, чтобы оправдать свое бездействие и боязнь проявлять свои чувства? Например, можно же сказать больше, показать больше, можно же… Его рука потянулась к розовым волосам супруги - короткие, выше плеч. Она подстриглась, в последний раз они были ниже лопаток. Саске нравились ее мягкие как одуванчик и гладкие как шелк волосы; он любил длинные волосы у женщин, но, оказывается, любил шею Сакуры не меньше. - Тебе идет. – Безэмоционально произносит он. Вероятно, где-то в кустах «должны» хлопать и кричать «Браво!» на его выдавленную открытость с женой. Плевать. Ее зеленые весенние глаза сияют, переливаются перламутром, даже в сгустившийся тьме ночи, от невозможного довольства – как она сильна, радуясь таким крохам внимания и даже не чувствуя себя обделенной. Словно бы приучая и его, что хватит с нее, а то так в обморок от переизбытка чувств упадет, если он сделает или скажет больше. Как же ему повезло с женой… А ей с мужем так себе… Саске ведет ее к убежищу, сохраняя привычное молчание. Как-то сложно стать разговорчивым вдруг, особенно, когда последние живые существа, которых ты видел – белки да лисы. Она жадно смотрит по сторонам бывшего убежища Орочимару, он показывает ей на ловушки, в какой-то момент перестраховывается, берет ее за руку, и ведет за собой. В голове всплывает раннее воспоминание: у детей шиноби не бывает таких гладких рук, таких нежных пальцев – они в мозолях от постоянных тренировок с оружием и врукопашную. Он помнил и сейчас, когда случайно прикоснулся к ее руке будучи генинами, кажется, помогая подняться. Это какое-то новое ощущение. И тогда вместе с удивлением, Учиха испытал презрение к изнеженной девочке, которая физически совсем не развита и понял, что она балласт в их группе не меньший, чем Наруто. Одной зубрежкой на поле боя не выживешь, а полагаться на товарищей всегда – невозможно. Нужно развиваться и уметь защитить себя самому… Сейчас у нее другие руки, более крепкие, сильные, хотя кожа все еще нежная, бархатная. Саске едва удержался от странного желания прижать ее ладонь к губам, вдохнуть аромат ее кожи. Может просто близость жены сказалась? Саске просто хотел ее. Пусть одной рукой снимать стресс стало привычным занятием, но вот она, его красавица супруга – вся для него… Или нет? Ее взор проходится по скудной обстановке, он не останавливает ее, тут и правда почти не на что смотреть. - Только книги и свитки, - будто разочаровалась жена, тот еще книгочей; если ничего не поменялось, то им следует, с ее-то книгами, завести собственную библиотеку. - А что еще тут должно быть? Крошечная улыбка скользнула по губам жены и она качнула головой. - Она… в порядке? – наконец спрашивает Учиха. Сакура не поворачивается к нему, он понимает, он все понимает и даже уже ждет, что жена скажет: хватит, надоело. Саске примет этот ее выход, потому что он единственно верный в их странной связи. Для ее счастья… Правда сам уже не в силах отказаться от нее. Даже будучи в разлуке, помнить ее, думать о ней, что-то такое привычно-бесценное, необходимое как воздух… Как странно, что расстояние между ними больше связывает его чувствами к жене. Хотя, казалось бы, со стороны кажется, что он намеренно бежит от нее; спасает от себя, открывает дверце в птичьей клетке, но пташка и не думает вылетать. Розоволосая молодая женщина, как ни странно, куда более свободна в клетке, чем он на воле. Саске порой не понимал, что в голове у Сакуры. Но она вмещала туда весь мир, который недоступен был ему уже так давно, ведь там было так много света, а его погряз в сумерках и лишь несколько звезд на небе сияли все ярче и ярче. Чтобы не случилось, никто не поймет, что это она вольна и свободна, а он заперт в своей клетке сожалений о прошлом, настоящем и будущем. Сколько бы раз он не сказал ей "прости" – будет недостаточно для него. Он сам не сможет себя простить, принять, что так часто ошибался. И понять ее не сможет, которая так легко отбросила его темную завесу и заглянула в его мир своими лучистыми светлыми глазами. Теперь ведет его, полуослепшего, к свету, даже сейчас, в разлуке. Этого не понять тем, кто не прожил их жизни и не понять тем, кто не любил как они: самоотверженно, жертвенно, думая о другом больше, чем о себе. Саске отталкивал Сакуру, желая ей лучшего, как у всех; она же прижимала его к себе крепче, счастливая лишь от того, что он жив, дышит, он рядом, он говорит и держит ее руку. «Глупая женщина, хватит меня спасать – спасайся сама. От меня…» Но ей почему-то казалось, что они обоюдно спасают друг друга… - Саске-кун, - она осматривалась. Кроме как свитков и книг, тут ничего не было лишнего: только нужная мебель, никаких излишеств. Так напоминало то убежище, где они и Наруто как-то встретились спустя годы разлуки… - С кем она? – догадывается он о ее желании поговорить о дочке. Не потому, что ему не интересно, в нем какая-то правда, как факт или наоборот факт, как правда: ему хватит и одного слова, чтобы понять, что Сарада в порядке, здорова, счастлива для своих четырех лет... Он спрашивает скорее для жены, дав ей возможность поговорить о малышке как в письмах – взахлеб от восторга. Сакура любит их дочь, она скорее умрет, чем причинит ей боль и потому, если жена здесь, она сделала невозможное, чтобы их девочке ничего не угрожало. Разве что она здесь, чтобы попросить его то, что и должна каждая женщина в ее положении: брось все, вернись ко мне, согрей нашу постель, обними нашу дочь... - С мамой. Еще бы. Саске кивает, поддерживая ее выбор. - Вот, - она достает фото из сумки и Саске ловит себя на мысли, что несколько взволнован, но мгновенно берет себя в руки. Быстрый взгляд – на фото Сакура и маленькая девочка с короткими темными волосами и красным бантиком-заколкой у левого виска. В голове как вспышка прошлого мелькнула девочка с розовыми волосами, носящая ленту ушками вверх. – Красотка! Твоя копия, - с любовью сказала жена. У девочки есть его черты, но он ни разу не милый: у него нет этой округлости детства, когда щечки мягкие и аппетитные как свежеиспеченный хлебный мякиш, а, пусть и черные глаза, еще видят свет. Впрочем, если дочь рядом с Сакурой – еще бы ей его не видеть! - Правда, лапусенька? – восторг жены начал переходить границы его личности и децибелы какого-то мощного взрыва. Саске не согласился бы с термином, он теперь пытался понять: счастлива ли девочка; что с ней будет, когда она узнает сколько всего отец натворил; возненавидит ли его? - Как и я, она очень по тебе скучает, - вздохнула в момент успокоившаяся жена, мгновенно сбавив свой восторженный пыл встречи. Это «как и я» - прозвучало и нежно и с тревогой. Она улыбается, но боится, что чувства Саске изменились… Не убегает, боится, что это он бежит. Бежит – отчасти правда, но чтобы сделать ее счастливой, дать свободу, дать ей быть любимой как все… И она делает выбор, удивляющий его – Сакура как и всегда выбирает его. Наверное, уже хватит ему удивляться, но каждый раз, когда он получает письмо, открывает и читает первые строки с замиранием сердца, по ним понятно – ее сердце еще с ним… - Ты здоров? У тебя все хорошо? – спрашивает жена уже с интонацией и взглядом-рентгеном ниндзя-медика. Саске хочет многое сказать; язык не слушается, и некое возмущение и в тоже время радость внутри распускаются как лотосы в воде. Он раздосадован тем, что она спрашивает его о здоровье, когда это он должен бы беспокоиться. Но он рад, что ей не все равно. Еще не все равно. Всегда не все равно. Она мнется миг, затем доверчиво протягивает руку и проводит по его щеке, а потом ладонь скользит по лицу, шее, левому плечу и находит все такой же отросток потерянной наполовину до локтя левой руки. Он видит, как из ее руки исходит едва заметная дымка зеленоватой чакры: Сакура скрывает ее от него, от обладателя шарингана? Просматривает мужа целебной техникой втайне от того, у кого теперь и риненган? Забавная… Сейчас жена кажется ему такой маленькой и беззащитной, что его здоровая рука обхватывает ее за шею и щеку, приникает к ее рту, целуя перенервничавшие губы. Сакура поддается легко, все еще робея, будто они в первый раз целуются, а еще она все еще такая… милая. Тепло любимого тела, которое так давно не испытывал Саске, ее стройные изгибы – совсем не изменилась, так же прекрасна, так же хороша. Учиха падал в собственных глазах, снова сдаваясь ее любви, позволяя ей спасти себя. В который раз. Те же мягкие губы, жаркие, сладкие, с привкусом меди – единственная сладость, которую он любил. Те же чувства, готовые отдать ему все. И то, чего не попросит. Та же безмерная любовь. Саске будет корить себя, но чем попусту чесать языками, когда он и без того не болтун… Лучше этот язык применить в другом месте и даже местах… Какова она на вкус, не изменилась? Он помнил, что только губы обладали сладостью – видно из-за губной помады. А тело Сакуры всегда с терпкой кислинкой – этот привкус не могли скрыть духи, гели, крема; он водил носом по коже тонкой шеи, чувствуя взволнованную пульсацию артерии жены, погружаясь в блаженство былых дней, когда в мире были только они двое. И сейчас будто он в саду, будто по губам стекает кислый сок недозревшей вишни. Терпкая сладость с кислинкой – его жена, которой он никогда не будет достоин. И которая никогда не подумает так сама. Чувства разбужены, телу даже не верится, что оно снова соприкоснется с ее нежностью и любовью. А Сакура будто тает – такая жаркая, растекается по его ногам, рукам и туловищу. Вздыхает, когда он целует ее, чуть отстраняется, влажно смотрит на него, счастливая и в этом самая сильная. В этом все их существо. Вместе они целое, сейчас и мысли нет, что она может быть не его, а он не ее. Сейчас через оголодавшие тела, они будут вести долгий обстоятельный разговор, рассказывая как им жилось друг без друга, напитываясь силами друг от друга – надолго, насколько возможно, чтобы это состоянии голой эйфории осталось с ними навсегда, где бы они ни были потом… Саске даже не понял как скучал по жене, как обоих заволокло в водоворот тел, тянуло в омут чувств друг друга и увлекала взрослая игра, эмоции и жар существ, доказывающих таким похотливым способом, что любовь существует, она есть и будет, она не прекращалась ни на миг – ни у него, ни у нее. …Дыхание закончилось хриплыми вспышками из грудных клеток, капли пота покрыли тела, Сакура под ним, розовая всем лицом, ласковая, сладкая, любимая, пылающая как заброшенный очаг, в котором наконец развели огонь… Саске с нескрываемым наслаждением кусает ее за ухо и резко входит в сочащееся лоно жены; ее ноги подрагивают, стопы то сжимают пальцы, то вытягивают; руки сильнее впиваются в спину от каждого движения, толчка в нее; Сакура блаженно улыбнулась, смотря на мужа все также преданно и, как и всегда, доверчиво и слишком бесстрашно отдав ему всю себя. Саске хочет ее, хочет ее невозможно, что боится сломать. И Сакура такая верная, преданная; уверен, попроси ее сделать что-то неприличное – она сделает, ведь в ней тот же накал, та же жажда взять от встречи так много как возможно. Они провели незабываемую ночь, они даже толком не говорили, а просто питались взглядами и прикосновениями друг друга – Сакура и тут такая болтушка оказалась... После Саске проснулся рано утром и с неким разочарованием обнаружил, что Сакуры нет. Неужели снова лишь приснилась? Но на подушке он нашел несколько розовых волос, которые бережно взял и спрятал. Они помогут ему, когда отчаяние и неуверенность снова подберутся к нему вплотную. - Сакура, - пошел искать он ее и несколько запаниковал – она могла попасть в одну из ловушек этого убежища. Он кинулся к ней в одних брюках – рубашку не нашел и вдруг понял, что пахнет чем-то вкусным. Сакура нашлась на кухне, где стояла босая, как цапля, на одной ноге, вторую подогнув и стопой уперев в колено другой – на ней только его рубашка с клановым символом Учиха, и по телу Саске снова прошелся голодный зов – она прекрасна и со спины. А еще рубашка едва прикрывает сладкую попку. Он подошел вплотную, проведя по ее сочным бедрам рукой, и впиваясь в шею поцелуем. - Саске-кун! – вздыхает жена, когда его пальцы обнаруживают, что на ней нет ничего, кроме, собственно, рубашки и единственная целая рука Учихи тут же принимается исследовать заново ее волнительные изгибы. - Не ходи тут одна, - шепчет Саске, прижимаясь к ней со спины невозможно плотно и касаясь губами ее шеи и линии плеча, обнаруживая как много отметок любви он ей оставил... – Здесь может быть опасно… - Хорошо… Но… я уже осмотрелась. А что там за закрытая дверь рядом с твоей комнатой? Я пыталась ее открыть – никак. Он прищурился и задрав на ней рубашку на спину, отпрянул, наслаждаясь видом белой спины и соблазнительными молочными ягодицами. Не хотелось говорить, что за дверью. Пожалуй, если обозначить одним словом – там его слабость. Показывать ей, да и думать об этом, когда тут такие роскошные виды, словно оазис для жаждущего и заблудившегося путника в пустыне. Его рука уверенно скользнула ей между ног, вместе с тем прижимаясь телом сзади, вынуждая и жену забыть все, кроме того, что делал Саске. Она развернулась к нему, улыбаясь, щипаясь и игриво вставая на цыпочки, чтобы целовать высокого мужа. Заигравшись, они не сразу поняли, что подгорает их завтрак… Сакура Учиха смотрела на хмурую дочь подростка – черноволосую девочку в очках в красной оправе. Сарада снова набрала самый высокий балл на тесте в Академии ниндзя, однако сидела дома за кухонным столом не очень-то довольная. - Милая, что случилось? – стараясь быть деликатной, спросила мама. Ее девочка унаследовала хмурость и некоторую строгость Саске. - Снова… снова не поздравит, - надула губки маленькая копия отца. Сакура тревожно сжалась. Сарада, конечно, говорит про Саске Учиху – своего папу и мужа Сакуры. Он уже несколько лет не появлялся дома, да и весточки от него приходили так редко, что последняя была лишь два года назад и то опять доклад Наруто. Розоволосая женщина попыталась успокоить девочку, погладить дочь по голове, но та лишь больше надулась, увернувшись и бросив горькие слова: - Я ему не нужна, он никогда меня не любил. - Милая, с чего ты взяла? – Сакура в общем-то понимала корни этих слов и суждений, она как могла воспитывала девочку в уважении и любви к отцу. Однако сложно уважать того, кого и в лицо не помнишь. – Я же говорила. Просто у него очень важное задание и секретность чрезвычайная – ему нельзя просто так писать письма, чтобы… - А что, просто поздравить с праздником никак? – вырвалось наболевшее из дочери. - Присылать тебе цветы на день рождение, или, не знаю, он мне даже ни разу ничего не подарил! Думаешь, я не знаю, что все якобы папины подарки покупала ты или дедушка с бабушкой?! Сарада вспылила и резко встала из-за стола, что даже стул упал. Сакура с горечью смотрела на подросшую дочь. Она не могла не понимать как ей не хватает отца, не хватает простого человеческого счастья любого ребенка, которого любят. Сколько бы Сакура не старалась, Сарада теперь наблюдательнее, опытнее, умнее – она невольно сравнивает, нехотя понимая, что у нее вроде есть отец, а вроде и нет… И все же… Рано утром Сакура с рюкзаком за спиной будила свою девочку. - Милая, просыпайся, завтракай и мы идем на задание. - Что? – нахмурилась девочка, надевая очки. - На задание. Бегом. – Усмехнулась Сакура Учиха, давая понять, что спорить с ней себе дороже. И вот спустя время, они вышли из Конохи с рюкзаками и шли по тропе, в сторону Деревни Звука. Сарада пыталась выпутать из матери что за задание такое им поручили, но женщина лишь ухмылялась и молчала. Они шли почти два дня, когда Сакура остановилась у какого-то большого плоского камня и потянув нечто похожее на веточку, улыбнулась тому, как камень начал отодвигаться, показывая матери и дочери подземную лестницу, по которой они тут же стали спускаться. Сакура предупредила дочь идти за ней след в след. Убежище давно запущено, тут видимо года два никого не было. - Мама… - прошептала Сарада, глядя как загораются факелы на стенах по мере их продвижения. - Где мы? Что мы тут делаем? Сакура с неким наслаждением проходила знакомые коридоры, в которых не так долго и находилась, и с теплой улыбкой вспоминая то, что никогда не расскажет дочери. - Мы в убежище, где какое-то время жил твой отец. - Что? – девочка побледнела и принялась жадно разглядывать скудную обстановку – коридоры, бесконечные двери, кухня, лаборатория, библиотека, тюремные клетки, душевые и его аскетичная спальня. – Мам, а зачем мы тут? - Погоди… Сакура подошла к одной двери и вдруг выдернула из головы волосок и прислонила к ручке, там проявилась печать, которую она сразу же открыла сложением специальных символов, которые не без труда выпытала у мужа. Сакуре и Сараде открылась большая комната, но будто чем-то нагроможденная, и пока Сакура искала чем подсветить – тут огни сами не зажигались, девочка выдула небольшой катон на факел в стене. Им предстала комната от пола до потолка заставленная игрушками – в основном мягкими, порой открытыми, если большими; некоторые в нераспечатанных коробках или прозрачных пакетах, маленькой мебелью – типа рисовального столика для трехлетки, нарядами для девочки от трех до девяти лет – какими-то кружевными платьицами, даже маленькими юката, украшениями вроде заколок, резинок, ободков на отдельном столике, и всего так много, все новое хотя, если судить по одежде, – уже не такое и модное, да и вообще не использовалось по предназначению. - Мама, что это? – прошептала юная Садара. - Это то, как папа любит тебя. - Что? - Эти вещи он покупал тебе, но так и не отправил, потому что у тебя в детстве часто менялся вкус: то ты зайцев любила - и непременно белых, потом черных, то слонов. Девочка обернулась, увидев целую коллекцию разноцветных зайцев, а потом и слоны, медведи, еноты, змеи, динозавры – кого тут только не было! Сакура довольно рассматривала коллекцию Саске. - Я долгое время не знала об этом, потому так просто писала, что ты теперь любишь то, а не это. И видимо он просто не решался присылать уже купленное... А когда я спросила несколько лет назад твоего папу, почему он все так оставил, он сказал, что не может уничтожить то, что покупал для дочери, что эта коллекция, как напоминание о таком чуде как ты, о том, для чего он так далеко от нас. Садара взволнованно поджала губы, силясь не расплакаться, и мама обняла ее, а потом девочка увидела то, что не видела мама и тот, у кого не было шарингана. Девочка подошла к стене с невидимым обычным взглядом изразцом цветка сакуры и сложив печати, она попробовала открыть его, но не выходило. Потом она заметила волосок в руке матери и положила на выступ, тут же открылось секретное отделение, где была большая шкатулка и несколько поменьше – на бархатной подушечке под стеклом лежал локон розовых, довольно еще длинных волос ее матери, перевязанные красной ниткой в начале; в шкатулке обнаружились письма Сакуры, которые дочка взяла и стала читать, ощущая вину перед самым близким человеком, что доставила ей хлопот, а в письмах столько любви и к дочери, и к мужу. А еще они удивительно приятно пахли! - Ах! Осторожно! – Сакура с нескрываемым удивлением разглядывала коллекцию Саске – ее лента, заколка, сломанный браслет, волосы, письма, которые вырвала из рук дочери и тут же стала ее лечить. – Они опасны, только Саске-кун может… Сарада молча обняла мать, прижавшись к ней и теперь не то чтобы успокоилась, но это невероятно-человеческое от отца – коллекция вещей жены и дочери, будто приближала их воссоединение и укрепляла не такую как у всех любовь.