Об одуванчиках и васильках

      Желтая пыльца защекотала нос, и Питер чихнул.       – Будьте здоровы, ваше величество, – зашелестело из кустов. Вот уж точно – в Нарнии даже чихнуть нельзя без того, чтоб не пришлось с десяток раз повторить в ответ «спасибо!». Еще сочтут короля невежливым…       Люси, хвала Аслану, ничего желать ему не собиралась. Сосредоточенно складывала стебелек к стебельку, поворачивала желтые головки в каком-то странном, ей одной известном направлении. Пальцы ее, измазанные желтой пыльцой и клейким соком одуванчиков, двигались неторопливо, но методично.       Спешить было некуда. По крайней мере на ближайший час… если повезет – то целых два. К Сьюзен заявились очередные сваты – в лице племянника гальмского герцога. Питер готов был поставить Риндон, что тот уедет ни с чем. Но пусть с этим Эдмунд разбирается.       Люси сказала то же самое, хватая его за руку и утаскивая за собой буквально за минуту до того, как затрубили трубы, возвещавшие о прибытии гостей. Оставалось только надеяться, что никто из свиты герцога не заметил убегавшего, будто мальчишка, Верховного короля.       – Ты должен это увидеть, Питер, – приговаривала Люси, цепко держа его за запястье – верно, чтобы не сбежал уже от нее. – Там столько желтого, что его можно пить… а тебе точно надо его выпить. Пообещай, что никуда не уйдешь, пока я не сплету тебе весенний венок!       Конечно, он обещал.       Эдмунд уже пал жертвой экзекуции Люси. Третьего дня Серебряные король и королева опоздали к ужину почти на час. Глядя на довольную сестру и покорно-обреченную физиономию брата, на черных волосах которого желтые одуванчики смотрелись в духе седла на корове, Питер не мог сдержать улыбки.       – Лу, мне не идет золото, ни в каком из его оттенков, – ворчал Эдмунд. Но снять уже начавший подвядать венок не пытался.       Сьюзен только хмыкнула. Ей шли любые драгоценности. Равно как и их отсутствие.       На следующий день Питер вернулся домой только поздним вечером. Но замковая прислуга и тогда еще обсуждала новость дня: чудо как хороша была королева Сьюзен в венке из – подумать только – простых одуванчиков!       И вот теперь пришла его очередь.       Люси тащила его с целеустремленностью минотавра, ловко огибая разросшиеся кусты орешника. Шелест и шорох слышался со всех сторон, и хихикания, и томные вздохи. Дриады…       – Куда же ты торопишься, Верховный король? Побудь с нами!..       – Верховный король, мы соскучились по золоту. По золоту твоих волос!       – Весна, пришла весна! Мы проснулись, проснулись!..       Было время, всё это дико смущало. Но он быстро учился. Поймать свободной рукой чуть шершавую ладонь ближайшей дриады – судя по сережкам и серебристому наряду, ольховой – поцеловать на ходу и тут же отпустить. Шелест и смех после этой выходки стали еще громче.       Впрочем, на сегодня его уже ангажировали.       Они вышли на поляну, усеянную – ступить некуда – одуванчиками. Еще одним одуванчиком было солнце. Пахло прогретой землей; ветер парусом надувал летнюю – тонкой ткани – рубаху, на которую он с удовольствием сменил надоевший за зиму плотный камзол.       Люси наконец отпустила его руку, но тут же надавила на плечи. Попыталась.       – Садись и сиди тут. И никаких государственных дел, понятно?       – Слушаюсь, ваше величество, – шутливо поклонился Питер – и был вознагражден желтым цветком, ткнувшимся прямо в нос.       Рассеянно забрал из рук сестры одуванчик, покрутил туда-сюда. И внезапно даже для самого себя сорвался с места, на ходу крича:       – Догоняй, Лу!..       Та завопила что-то в ответ – он не вслушивался. Кровь бурлила в такт пробужденной стране – вторя дриадам в лесу и птицам в гнездах, одуванчикам на поляне и свежепостиранным флагам на шпилях Кэр-Паравэла. Ноги сами понесли – вперед и вдаль, не разбирая ни дороги, ни цели. Желтые круглые цветы, синева неба, кинжальная зелень пробившейся травы – яркие чистые краски Нарнии ласкали глаза и душу.       Лишь бы не добавлялся больше в эту палитру цвет крови, Аслан!..       Он резко сбавил скорость – и запыхавшаяся Люси наконец ткнулась лбом ему в спину. Проворчала:       – Отрастил тут конечности…       Питер только руками развел. Самая младшая, Люси и впрямь оставалась маленькой, особенно на фоне трех изрядно вытянувшихся старших. Хотя он таки был выше остальных.       И громче, о чем не уставала напоминать Сьюзен.       Рухнул где стоял, стараясь не примять цветов; закинул ногу на ногу. Люси тут же упала рядом, раскинула руки-ноги, касаясь его острыми локтями и коленками. Поерзала, разгоряченной макушкой прижалась к его виску.       Облака над их головами плыли к западу, сносимые ветром со стороны Восточного Моря. Было что-то невероятно уютное в том, чтобы вот так, голова к голове, провожать их взглядами.       Конечно, эта идиллия не могла продолжаться долго. Шаги – легкие, семенящие – небольшой зверь – заставили со вздохом приподняться. Ну вот, даже поваляться не дадут…       – Ваши величества, я принесла одеяло, – ворчливо сказала ежиха, протягивая в лапах свернутое красное одеяло. – На голой земле лежать не след, поди не лето еще, застудитесь! Эх, молодежь…       – Спасибо, – вообще-то это он должен был позаботиться, чтобы Люси не лежала на холодной земле.       Та уже деловито расстилала одеяло. Проводив взглядом удалявшуюся спину ежихи и в очередной раз подумав, что без местного населения Верховный король не стоит ни черта, Питер опустился на одеяло. Люси с гиком плюхнулась к нему на колени, обняла со всей – по ее мнению – силы; ткнулась лбом в рубаху на груди. И почти сразу встала – собирать одуванчики для обещанного венка.       Среди цветов Питер признавал только васильки, вплетая их в золотую корону – вместе с колосьями пшеницы. Выходила идеальная символика власти, на его взгляд. Приносить пользу, как приносит ее пшеница, превращаясь в хлеб и пиво. И, зная обманчивую сущность сорняка, всё же дать ему шанс – на приют, на толику милосердия…       И – помнить. О едкой гари и сковавшей сердце горькой ярости. Не допустить вновь.       – Готово, – возгласила Люси, водружая ему на голову венок.       Осторожно поправил щекочущий ухо выпавший стебелек. Люси замерла, будто разглядывала произведение искусства.       – Тебе идет. Даже больше, чем Сью. А Эдмунду в следующий раз из каких-нибудь белых цветов сплету…       – Больше всех идет тебе, – и в подтверждение Питер переложил венок на голову сестре.       – Ну вот, – надулась та. – Я для тебя его плела!..       Желтая пыльца и клейкий сок испачкали руки и платье Люси; нос и щеки, и даже лоб у нее были в желто-рыжих пятнах.       – Я поносил его, – напомнил Питер, стараясь не улыбаться слишком сильно. – Целых три секунды. Но я лучше подожду васильков, Лу. Вплетешь их в мою корону, сестра моя королева?       …На васильки он раньше не обращал внимания – сорняк и сорняк. Пока на четвертом году их царствования, когда показалось – всё успокоилось, можно выдохнуть и жить спокойно – не пришла беда.       В одну ночь подожгли поля во всех концах страны.       Не вся нечисть, оставшаяся после Колдуньи, была уничтожена – часть затаилась по норам, по темным закоулкам. И вот они выбрались, оставив выжженными поля в середине лета, когда сеять второй раз уже было поздно.       Но не это было самым худшим. Когда короли примчались к дымящемуся полю, то обнаружили там трупы. Дриады, наяды, сатиры... Никто из них не ждал нападения, никто более не таился, проводя летние ночи в неге и танцах. Рядом с трупами валялся растоптанный синий цветок – как насмешка от нечисти над всем, что стремится жить и тянется к солнцу.       Питер тогда поднял его и вдел в кольчужные кольца – напротив сердца, в безмолвной клятве отомстить. А когда они вышибли оставшихся тварей и расставили сменные дозоры, и благодаря упорству пахарей поля все же заколосились, заставив призрак голода отступить – Верховный король вплел в свою корону васильки и пшеничные колосья. И эта идея так понравилась нарнийцам, что с той поры он повторял ее каждое лето. Или просил кого-нибудь.       Люси он запретил рассказывать об убитых. Хватит и того, как она ахала над выжженными полями. Но трупы нимф со следами ожогов, в разорванных платьях, и сатиров со спиленными копытами и рогами – это было слишком. Никакая грязь и горечь не должна коснуться Серебряной королевы Нарнии, омрачить ее звонкий смех и солнечную душу… насколько хватит сил, он будет ее беречь.       Раз уж не сумел уберечь всех троих.       – Конечно, вплету, Пит, – погрустневшим отчего-то голосом ответила сестра. И, подняв на него взгляд ясных голубых глаз, сказала проникновенно: – Как же лишить Нарнию надежды на жизнь без пожаров и напрасных смертей.       – Ты…       Будто хрустальная чаша из рук выпала.       Люси вздохнула.       – Прости, я плохо умею притворяться, – как и он сам. – Но вы серьезно думаете, что малышка Лу ничего не понимает? Я не ребенок, Питер. Я вижу, как Эдмунд ходит за тобой вооруженной до зубов тенью. Вижу, как Сьюзен делает холодные компрессы – после того, как рыдает в подушку полночи. Думаешь, я не знаю, почему ты носишь васильки в короне? Не знаю о кургане, насыпанном сразу за полем?       Закричать, набить кому-нибудь морду… ворваться с одним Риндоном в гущу схватки – рубить, крушить, колоть во все стороны… Вот так себя чувствуют родители, когда их дети бесповоротно взрослеют в один день?       В один длинный шаг оказался рядом, смыкая в объятья, будто хоть так пытаясь – укрыть, защитить… Люси спрятала голову у него на груди, обнимая в ответ, безнадежно пачкая белизну рубахи желтой пыльцой. Питер решил, что она плачет, но, когда сестра подняла голову, глаза ее были сухи.       – Брат мой Верховный король, нельзя исцелять безнадежно больных и раненых – и не задуматься над природой смерти. Я сильнее, чем кажусь. Не кляни себя – нельзя пожелать лучшего брата, как и лучшего короля для Нарнии. И я по-прежнему считаю, что тебе надо пить желтое, – Люси обвела рукой одуванчиковую поляну. – Иногда это помогает не хуже волшебного бальзама.       Отважная королева протягивала ему венок, и, помедлив, Питер все-таки надел его.       Смерть Аслана Люси наблюдала еще в девять лет. А душа ее осталась солнечной, будто одуванчик.       Возможно, он будет носить не только васильки.