Codex Scholastica, или Руководство по выживанию в школе для одаренных детей

I want to see you game, boys,

I want to see you brave and manly,

and I also want to see you gentle and tender.

Be practical as well as generous in your ideals.

Keep your eyes on the stars

and keep your feet on the ground.

Теодор Рузвельт

Глава Первая

Гаррисон, штат Индиана

Декабрь 1983 года

С самого начала, когда в доме только раздались первые трели звонка, Джордж знал, что ничего хорошего не будет. В столь ранний час стали бы звонить только из больницы или с работы, где Крис, вконец уставший от постоянных переносов смен и регулярных пропусков, не выдержал и уволил его. А из больницы хороших новостей не было никогда. В ту ночь (как и многие ночи до нее) он спал в гостиной, на диване, который последние несколько месяцев даже не раскладывал. Сначала, когда Маргарет захворала, он говорил себе, что это временно, и скоро, очень скоро, после операции, все будет как прежде, и они снова будут делить кровать в супружеской спальне. Но операция состоялась, а после неё — ещё одна и ещё одна. Селесте лучше не становилось. Маргарет тоже. Он протянул руку к телефону, снял тяжелую бежевую трубку. — Мистер Кейнси? — Да, — прохрипел он спросонья. — Это доктор Рокальски, из больницы. Мне очень жаль… Дальше он почти не слушал — он и так знал, что будет. Все остальные звуки и ощущения будто вылезли на первый план. В гостиной громко тикали часы. Шерстяной плед покалывал кожу бедра. За окном прошуршал автомобиль. И только голос Рокальски доносился до него, будто сквозь вату. — Мистер Кейнси? Алло? — Да? — Как я уже сказал, после вскрытия мы сможем отдать вам тело. Скорее всего, завтра. — Вскры… Вскрытия? — Это стандартная процедура при смерти в больнице. — Просто… моя девочка и так столько перенесла. Все эти операции… — Мне очень жаль, мистер Кейнси. Врешь ты, подумал он. Ни хрена тебе не жаль. Ты тыкал в мою малышку иглами, вставлял в нее какие-то сраные трубки и все удивлялся, что она “переносит процедуры удивительно хорошо для такого состояния”. Ты бы и еще чего-нибудь сделал с ней, будь она жива — подключил бы ее к какой-нибудь адской машине и посмотрел бы, как она дергается. Просто больше уже нет смысла. Так, хочешь поглумиться напоследок. Ублюдок. — Я… я понимаю, — наконец выдавил он. — Если у вас еще будет вопросы или что-то потребуется, вы всегда можете позвонить, — тон доктора недвусмысленно намекал, что разговор подходит к концу. — Конечно. Он положил трубку. За окном медленно проехала еще одна машина — он едва различал звук колес, несмотря на тишину. Звук собственного сердца и шум мыслей в голове заглушали все прочие звуки. Он поднялся наверх — туда, где из единственной комнаты лился холодный свет телевизора, который никогда не выключался. — Маргарет? Она сидела в кровати — точно такая же, как он оставил ее, когда уходил на работу. Растрепанный пучок волос. Серые глаза, бездумно смотревшие куда-то вперед. Сухие, потрескавшиеся губы, почти постоянно приоткрытые. Когда-то в этом лице была жизнь, постоянная, почти детская радость. Теперь оно стало лицом ополоумевшей идиотки, не понимающей, что происходит вокруг. Маргарет не повернулась на его голос. Не повернулась и когда он сел на кровать рядом с ней, и пружины матраса чуть печально хрустнули. Только чуть испуганно обернулась, когда он обнял ее за плечи. — Мэгги, — сказал он сквозь слезы. — Нашей малышки… ее больше нет, слышишь? Маргарет снова обратилась к экрану, но Джордж не отпускал ее. Пусть от той Маргарет осталось совсем немного, тепло ее тела и запах волос были смутно знакомы ему. Это-то и сломало его окончательно, и он заплакал. Это не были долгие, надрывные рыдания, которые он слышал от матери, от бабушки, от сестры когда-то давно. Не всхлипывания, которым он предавался в детстве, разбивая нос или коленку. Это был странный, сухой звук, вырвавшийся, казалось бы, из самой глубины его груди, неожиданно скрипучий и высокий. Плач человека, который давно позабыл о том, что умеет плакать. В больницу он приехал ближе к десяти, в очередной раз отпросившись с работы. К тому времени уже рассвело и бледное морозное утро стояло над городом, будто не вполне уверенное, на каком цвете ему остановиться — серовато-голубой, беловато-розовый и бледно-желтый едва заметно переходили друг в друга на подсвеченном слабым солнцем небе. Он остановился у двери, у самого входа. Его собственный темный силуэт отражался в стеклянной двери и в образовавшемся темном пространстве он видел, как в теплом, густом желтом свете фойе, будто в вязком бульоне, двигались фигуры пациентов, врачей и медсестер. Он много раз открывал эту дверь, но сейчас внезапно застыл, как будто совсем позабыв о том, зачем он пришел. Зачем, действительно, он пришел? Ему сказали, что тело можно будет забрать завтра, так что он делает сейчас? Это все равно никому не поможет. Ни ему, ни Мегги, ни Селесте… — Сэр? — чужое прикосновение вывело его из ступора. Обернувшись, он увидел, что стал причиной небольшого столпотворения: за ним сгрудились сразу несколько человек в темно-синих рабочих комбинезонах, обстоятельного вида мужчина в деловом костюме и полная женщина с какой-то внушительной папкой в руках. — И-извините, — промямлил он, и, дернув за дверную ручку, погрузился в больничный воздух, пропахший потом, жидкостью для дезинфекции и отчаянием. — Мои соболезнования, мистер Кейнси. Кажется, Тереза совсем не удивилась, увидев его в больнице. Впрочем, чего ей было удивляться, она видела Джорджа каждую неделю, а иногда чуть ли не каждый день. Да и он уже знал персонал в лицо, по именам, где они живут, откуда приехали и сколько у кого детей. — С-спасибо… то есть… я… Тереза сочувственно посмотрела на него. — Я могу позвать доктора Рокальски, если хотите. Он кивнул и направился к рядам кресел для посетителей, а Тереза переключила внимание на мужчину в темном костюме, который после короткого разговора и кивка направился к административному крылу больницы. Через некоторое время, потирая переносицу пальцами, к нему вышел Рокальски. — Мистер Кейнси… Джордж, растерявшись, кивнул. — Можем мы… где-нибудь поговорить? Кивнув, Рокальски провел его в кабинет и предложил сесть. В кабинете было спокойно, тихо, и назойливая рождественская музыка из фойе почти не долетала сюда. Бежевые занавески с этническими узорами приглушали утренний свет, а темно-зеленое кресло здесь было чуть мягче, чем в фойе. Спокойнее Джорджу от этого не стало. — Еще раз приношу вам свои соболезнования, — сказал доктор. Да засунь ты себе в задницу свои соболезнования, подумал Джордж. — Как она умерла? — Смерть наступила в пять часов сорок две минуты. Остановка сердца, вызванная недостаточным количеством кислорода, который, в свою очередь, был вызван серьезным повреждением легочных тканей вследствие развития опухоли… Рокальски прервался, услышав плач. — Она… ей было больно? — Нет, мистер Кейнси. На этой стадии протокол предписывает использование обезболивающих. Могу вас заверить, ваша дочь не страдала. Закрыв лицо руками, Джордж всхлипнул еще раз. Затем, глубоко выдохнув, снова посмотрел на Рокальски. — Я просто хотел знать… то как Селли… была зачата… это же как-то повлияло? Рокальски внезапно изменился. — Нет, — резко ответил он. Затем добавил уже чуть мягче. — Вероятность этого крайне мала. — Но она была? Рокальски посмотрел на него поверх огромных очков. Внезапно Джордж отметил, что он выглядит на много лет старше. Впрочем… он наблюдал Селесту с тех пор, как малышке исполнился годик. А в этом году она бы встретила свое восьмое рождество… Семь лет этой пытки, подумал Джордж. Кто угодно может состариться. — Мистер Кейнси, никакие факторы пока не могут быть полностью отметены, но… я крайне сомневаюсь в этом. — Просто… нам говорили, что этот способ — он, ну, экспериментальный. Но мы же ведь не единственная семья. Есть и другие. — К сожалению, мне о них ничего неизвестно. — Я просто хочу знать… может, они тоже с чем-то таким столкнулись? — Мы бы знали о схожих случаях, мистер Кейнси. Мы получаем информацию о других участниках эксперимента, но к сожалению, у нас нет сведений, которые могли бы вам помочь. — Понимаю. Но эти люди… как мне их найти? — Мистер Кейнси, это конфиденциальная информация. Даже у врачей доступ к ней только в обезличенном варианте. — Так вы не знаете? — К сожалению, нет. Мне очень жаль. Я вас провожу? — Д-да, конечно. Рокальски вернулся с Джорджем в фойе, где у рождественской ёлки сгрудились дети. Один из сотрудников, наряженный в дешевый красный костюм Санты, раздавал им конфеты. И хотя от него за версту несло сигаретами, а синтетическая борода съезжала до самого подбородка, дети этого не замечали. — Если у вас будут ещё какие-то вопросы, мистер Кейнси… Джордж снова растерянно кивнул. — С-спасибо вам, доктор. Я знаю, вы хотели нам помочь. — Я… — теперь уже Рокальски не знал, что ответить. — Мне жаль, что так получилось. Они пожали друг другу руки. После этого Джордж, толкнув стеклянную дверь, каким-то образом оказался сперва на улице, а затем и в машине, наедине со своим горем.