Even if you have a million flaws you still deserve love

Эрен давно заметил эту привычку их капитана. Он долго раздумывал над причинами подобного поведения Леви, но к однозначному выводу его мысли никак не приводили. Леви определенно не был настолько занят, чтобы забыть о времени, и он точно не целенаправленно измождал себя. Все дело было в том, что капитан Леви… Ничего не ел. Нет, то есть, он определенно чем-то питался, ведь не может же человек существовать без еды совсем, да вот только все общие трапезы в столовой проходили без его присутствия. Иногда, справедливости ради, он появлялся, но даже тогда не ел, лишь цедил мелкими глотками чай из чашки, и Эрен всерьез волновался. Им всем и так запретили соваться за стену, а Эрвина вызвали в столицу, что не повышало градус настроения в отряде, а Леви тем временем не притрагивался к еде и истончался на глазах. Он и так-то был… Не сказать, чтобы пышущий здоровьем, да, подтянутый, да, мускулистый, но все-таки невозможно худой, а теперь и вовсе от него лишь тень осталась. Эрен не понимал причин подобного поведения. Должна же быть причина, верно?.. Где-то внутри грудины кошкой царапалось какое-то непонятное, незнакомое чувство. Казалось, что если он, Эрен, не позаботится о капитане, он так и исчезнет, исхудав до невероятной степени, и именно это непонятное чувство толкало его на необдуманные поступки. Например, проникнуть в комнату Аккермана и оставить там с огромным трудом добытое яблоко. Яблоко было крупное, красное, с блестящими бочками, от него шел такой аромат, что у Эрена во рту скапливалась слюна, но он одергивал себя, не смея прикасаться к подарку для капитана. Он положил яблоко на стол, прямо около лежащей там раскрытой книги, отошел на пару шагов, полюбовался тем, как дневной свет, просачивающийся через скрипяще-чистые белые занавески, играет на глянце шкурки, а затем выскользнул из комнаты, прикрывая за собой дверь. Кошка в грудине довольно замурлыкала. С тех пор прокрадываться в комнату капитана, пока его там не было, чтобы оставить очередной с боем добытый лакомый кусочек, стало привычкой. Эрен не мог описать это восхитительное чувство, разливавшееся внутри него, когда он подкладывал еду для Леви ему на стол. Это и удовлетворение от того, что капитан съест ну хоть что-то, и гордость от того, что это именно он добыл очередной деликатес, и кроткая нежность, когда он думал об Аккермане, внимательно разглядывающем очередной фрукт, а затем впивающимся в сочную мякоть зубами. Сок обязательно бы потек по пальцам, и капитан, поборник чистоты, ловил бы капли языком, лишь бы они не достигли поверхности стола. Картинка, предстающая перед глазами, была более чем заманчива. Эрен вздохнул. За своими мечтаниями о капитане он совсем потерял счет времени, пора было убираться из его комнаты, если он не хочет быть застуканным и наказанным за несанкционированное проникновение в личные комнаты старшего по званию. Правда, сегодня ему очевидно не везло: едва развернувшись к двери, он столкнулся нос к носу со стоявшим там Аккерманом. Лицо того было непроницаемым, и сердце Эрена упало в пятки. Теперь-то ему эксперименты капитана Ханджи покажутся манной небесной…

***

С самого своего детства Леви привык к тому, что он никчемный. Его собственная мать предпочитала забываться в алкоголе и веренице мужчин, многие из которых терпеть не могли детей, и после таких ночных визитов еще долго откашливал кровь и хватался за перебитые ребра. Даже сейчас, став взрослым, он иногда чувствовал эти призрачные синяки по всей грудной клетке и задыхался по ночам, не в силах вдохнуть и крупицы воздуха в сжатые в судорогах легкие. Когда мама умерла, Леви остался один. Он не выходил из комнатушки, принадлежащей им, еда кончилась на третий день, и он с облегчением подумал, что, должно быть, совсем скоро он закроет глаза и больше никогда не проснется. Хотелось спать, голова казалась тяжелой-тяжелой, веки будто наливались свинцом, а каждый новый вдох давался с огромным трудом. А потом пришел он. Кенни. И Леви казалось, что он обрел смысл жизни и того, кто, наконец, скажет, что он не никчемный. Что он на что-то способен. Что в его существовании есть смысл. Этого не случилось. Кенни хмыкал, называл его никчемным сопляком, учил воровать и промышлять грабежом, и с каждым разом сердце Леви покрывалось все большей сетью трещин. А затем его бросил и Кенни. Что происходило в его жизни потом, Леви припоминает как бесконечную вереницу краж и погонь, вечные гонки с военной полицией, да нечастые теплые вечера с Фарланом и Изабель, которые служили для него единственным источником душевного тепла. А там уж, как черт из табакерки, выскочил Эрвин, мать его, Смит. И и так сломанная жизнь Леви покатилась в еще большую задницу. То, что белокурый капитан явно хотел большего, чем простые отношения уровня «капитан-подчиненный», Леви понял почти сразу. Он насмотрелся на подобные быстрые взгляды исподтишка там, в Подземном Городе, и хорошо знал, что они означают. А еще все эти громкие речи о том, что он, Леви, особенный, и что его невероятная сила может послужить на благо человечества, что он может быть нужным… Леви увяз, увяз по самую макушку в Эрвине Смите, и даже, наверное, чувствовал себя счастливым, потому что Эрвин смотрел на него, как на величайшее сокровище этого мира, так, как не смотрел никто и никогда во всей его никчемной жизни. Все в разведке знали, что они трахаются, потому что Эрвин был абсолютно сумасшедшим и мог зажать Леви прямо посреди коридора сразу после военного совещания, когда остальные командиры групп еще только выходили из кабинета. Все тактично отводили глаза и держали язык за зубами, не рискуя сплетничать об этой странной слабости их тогда уже главнокомандующего. Только Ханджи смотрела на Леви с какой-то жалостью в глазах и тяжело вздыхала, однако тоже ничего не говорила. Аккерман хмурился каждый раз, когда ловил на себе этот жалостливый взгляд: чего его жалеть? Он, наконец, впервые в жизни счастлив, его любят и ценят, он, наконец-то, полезен, и его жизнь имеет смысл. Здесь нет места сочувствию. Взгляды Зоэ он понял уже намного позже, когда его застланный эйфорической дымкой мозг наконец сообразил: Эрвин не любит никого, кроме себя. Эрвин не видит в нем самом, в его личности, в его душе ничего особенного. Для Эрвина он всего лишь бездушный инструмент, сильнейший воин человечества, машина, которой стоит лишь приказать что-то, и он тут же выполнит, не задумываясь о морали и о жертвах. И когда Леви это осознал, он вдруг с ясностью увидел, что каждый раз, когда Эрвин лез ему в штаны, он доставлял удовольствие только себе. Ему было плевать на растяжку, ему было срать на смазку, ему было похрен, кончил Леви или нет. Главным было то, что кончил он сам, и у Леви, когда он вспоминал Эрвинов безразличный взгляд, скользящий по его дрожащим ногам, по красному, до боли возбужденному члену, по заплаканному лицу, его холодное, небрежно брошенное «закончишь тут сам», внутри все сжималось от ненависти к самому себе. Как только он мог подумать, что кто-то такой, как Эрвин Смит, главнокомандующий разведкорпусом, один из лучших стратегов современности, человек всяческих достоинств, мог обратить внимание на кого-то такого никчемного, как Леви! На него, сына шлюхи, вора, крысу, вылезшую из недр Подземного Города и каким-то чудом оказавшуюся среди лучших воинов человечества… Леви рвало долго и со вкусом. Из него не выходило ничего, кроме желчи, но он продолжал выворачивать свои внутренности. Это происходило каждый раз, когда он пытался всунуть в себя хоть что-то кроме воды и пустого хлеба, и если сначала он думал, что съел что-то не то, то теперь понимал, что проблема куда глубже. Под его глазами залегли глубокие тени, скулы заострились еще больше, выступая и делая его лицо похожим на лицо мертвеца, а оба запястья можно было спокойно обхватить одной рукой. Он смотрел на себя в зеркало, хмыкал и отходил. В лечебное крыло он даже не собирался обращаться. Выглядел он, очевидно, настолько паршиво, что даже Смит это заметил, и в один вечер без стука распахнул дверь в комнаты Леви, внося поднос, на котором что-то дымилось. От запаха еды Леви опять замутило, и он с трудом сдержал рвотный рефлекс. Эрвин поставил поднос на стол с негромким «бамц» и кинул недовольный взгляд на Леви. — Ты похудел. Мне доложили, что ты не появляешься ни на одном приеме пищи. Ты понимаешь, что пренебрегаешь своим здоровьем? — Леви не мог поверить своим ушам. Неужели Эрвину не плевать на его здоровье? Неужели он сам пошел на кухню и достал ему ужин, а затем принес в личные комнаты, только чтобы Аккерман поел? Ему… Не все равно?.. — Если ты не будешь есть, не сможешь выполнять приказы и сражаться. Кто тогда поведет отряд на следующую вылазку за стены? Если ты сляжешь с цингой или еще какой болезнью, мы лишимся важной боевой единицы, надеюсь, ты это понимаешь. Огонек робкой надежды в души Леви затух. Важная… боевая… единица. Не человек. Единица. В тот вечер Леви выблевал все, что впихнул в себя под холодным взглядом Эрвина. Даже сейчас, когда Эрвина вот уже месяц нет на базе, Леви никак не может отделаться от этого липкого чувства, будто за ним кто-то наблюдает. Он все еще испытывал приступы слабости и головокружения, хотя честно пытался засовывать в себя что-то помимо разбавленного чая и краюхи хлеба, поэтому был даже рад, что их не посылают за стены. Хорош бы он был сейчас! Наверное, и метра не пролетит на УПМ, рухнет и разможжит свою тупую голову о землю. Леви хмыкнул: было бы, конечно, неплохо. По крайней мере, о нем бы точно не плакали, кроме, возможно, сопляка Йегера, который в последнее время приклеился к нему и отодрать невозможно было. Леви не понимал его, но впрочем, наверное, и не хотел понимать. Он хотел, чтобы все от него отстали и не трогали. Он просто хотел запереться в своей комнате и никогда не выходить. Он просто хотел… Внутренний монолог прервался. На его столе лежало красное, сочное яблоко, которого там точно не было, когда он уходил, и по спине пробежался холодок. Кто-то проник в его комнату, когда он сам отсутствовал, и Леви тут же зарылся в лежащие в ящиках бумаги, проверяя, не пропало ли что. Там находились важные документы, которые ему отдал на хранение Эрвин, и если бы с ними что-то случилось, Аккерману бы точно не поздоровилось. Документы были целы. Яблоко на столе вызывало неясное беспокойство. Леви точно знал, что на кухни уже давно не привозили никаких фруктов, а оно, такое спелое, такое ароматное, казалось, еще с утра висело на ветке. Почему кто-то пробрался в его комнату и оставил его здесь? Крылья носа раздулись, Леви втянул в себя этот сладкий запах, и в животе что-то перевернулось. Как он хотел укусить его сочный бок! Яблоко задержалось в нем на полтора часа дольше, чем все остальное. С того вечера он возвращался каждый раз к чему-то новому. Это могли быть ягоды малины или груша, а однажды на его столе очутились четыре маленьких, завернутых в мятую бумагу карамельки. Он смотрел на них и чувствовал, как жгло глаза. Там, в Подземном Городе, он лишь однажды видел конфету, растоптанную, лежащую на земле, выпавшую из кармана какого-то солдата военной полиции. Сколько слюны тогда собралось в его рту, как жадно он собирал сладкие осколки, смешанные с пылью и грязью… Он сморгнул злые слезы и засунул их в рот — одну за другой, запрещая себе вспоминать. А как-то ему на стол попало настоящее сокровище: огромный апельсин. Их Леви видел только на картинке, хотя и знал, что когда-то давно в районе Сигансины были целые плантации этих фруктов. Аккерман до боли закусил губу: кем бы ни был тот таинственный человек, он явно имел связи, помогавшие ему доставать что-то настолько редкое. Или же был бесстрашным болваном, который, не боясь нарваться на проблемы, лазил в сады богачей и воровал все оттуда, вдруг со злым смешком подумалось Леви. Для чего это все? Почему он? Чем он заслужил это? Все эти вопросы вертелись в его голове, когда он стоял на пороге собственной комнаты и смотрел на испуганного Эрена, мать его, Йегера, этого чертового сопляка. На столе лежал большой кусок вяленого мяса, и Аккерман сглотнул вмиг ставшую вязкой слюну. Живот заурчал. — К-капитан, я могу все объяснить, я просто… Просто… — залепетал вконец доведенный красноречивым молчанием Леви Йегер, и Леви поднял вверх ладонь, призывая к молчанию. — Что «просто», Йегер? И давно ты воруешь с кухонь? — глаза цвета морской волны расширились в шоке. Леви усмехнулся про себя: он прекрасно знал, что с кухонь ничего не пропадало, он лично проверял всю провизию после каждого такого «подарка», но ему действительно было интересно, откуда же сопляк все это добывал. — Я не вор! — громко возмутился Эрен, а затем потупился. — По крайней мере, не казенной провизии. Я хотел порадовать Вас, капитан Леви, сэр! Желудок Леви поджался, когда он услышал эти слова. Они… Были непривычны. Никто и никогда не хотел его порадовать. Никто и никогда не думал о том, что он чувствует. Никто и никогда не заботился о его настроении, и Йегер, глядящий на него с такой открытой добротой и простотой, никак не укладывался в привычную картину жизни Леви. — Мне не нужна твоя жалость, сопляк, — наконец, вытолкнул из себя Леви, и это было совсем не то, что он действительно думал и что он действительно хотел сказать, но слова вылетели из его рта быстрее, чем он успел его захлопнуть, и что-то в глазах Эрена погасло. Леви почувствовал, как в груди начало жечь. Почему? — Да, конечно… — пробормотал Эрен, а затем сложил руки в привычном жесте отдачи чести. — Позвольте идти? Как я понимаю, наказание за несанкционированное проникновение в комнаты старшего по званию, будет оглашено позже? Леви пожевал губу, а затем отвернулся от Эрена, упирая невидящий взгляд в окно. Наказывать Йегера не хотелось. — Иди. Обойдешься без наказания. — Есть! — воскликнул Эрен, а затем, постояв несколько секунд, вдруг начал рыться в кармане формы. На стол перед Леви легли две маленькие, завернутые в мятую бумагу, карамельки. Воздух застрял в его глотке. — Только позвольте отдать… — Йегер, — просипел Леви, пошатываясь от внезапно накатившей слабости в ногах. На плечи тут же легла горячая рука, ласково поддерживая потерявшего силы капитана, не давая ему сползти на пол окончательно. — Йегер, почему?.. Почему ты это делаешь, Йегер? Для чего? Разве у тебя нет никого более достойного, кому стоило бы подарить что-то настолько редкое и дорогое, как конфеты?.. Неужели ты не хотел бы порадовать эту девчонку Аккерман или своего друга Арлерта? Почему ты отдал их мне? Почему?! — Потому что Вы достойны их ничуть не меньше Микасы или Армина, — просто ответил Эрен, отодвигая стул и усаживая в него обмякшего Леви, а сам уселся перед ним на колени, сжимая его холодные пальцы в своих огромных, горячих ладонях. Казалось, что с этим теплом от вечно раскаленной кожи Йегера, по всему телу Леви расползалось сладкое чувство, названия которому он не знал. — Вы замечательный, Вы делаете так много для всех нас, Вы прикрываете наши задницы на каждой миссии, рискуя собственной жизнью, Вы лишаете себя сна и отдыха, составляя планы новых операций, пытаясь сделать так, чтобы никто из нас не пострадал… Вы жертвуете всем ради нас, и Вы достойны всего этого мира только за Ваше доброе сердце. Разве Вы не знаете? Леви не знал. Ему никто никогда не говорил подобных слов. Его называли жалким, никчемным сопляком, его называли сильнейшим воином человечества, его называли самой важной боевой единицей разведкорпуса, но называли ли его когда-либо беззаветным, самоотверженным и добросердечным? Никто и никогда не видел в нем что-то от человека. Все видели только существо без чувств и мыслей. А этот Йегер смотрел на него так преданно, с такой лаской в больших раскосых глазах, что сомневаться в искренности его слов не приходилось. Леви хотелось в них поверить. — Вы невероятный, капитан. И если бы я мог дать Вам гораздо больше, чем эти жалкие кусочки, не сомневайтесь, я бы достал Вам все, что бы Вы сами пожелали. Я- — Не надо, — хрипло каркнул Леви, прерывая поток слов со стороны Эрена. Мальчишка захлопнул рот и виновато захлопал глазами. — Не надо. Он и так дал ему больше, чем он, Леви, заслуживал. Он дал ему надежду на то, что, возможно, не все видят в нем лишь нечто, не заслуживающее собственных чувств и желаний. Он дал ему конфеты, и яблоко, и апельсин, и еще множество лакомых кусочков, которые с каждым разом усваивались все лучше и лучше, не вызывая желания выблевать свои внутренности, он дал ему этот ласковый взгляд и горячие ладони на его руках, и этого было так много, что внутри Леви все разрывалось от необъяснимой радости. Наверное, тем сладким чувством, имени которого он не знал, было настоящее счастье.