Милейшая улыбка гостя.

Каэдэхара ещё с детства мог словно видеть то, чего не мог заметить обычный человек. Ветер удивительным образом шептал ему, показывал то, что видел сам, очерчивая модель мира своими нитями, пронося мимо удивительные ароматы. Кадзуху считали благословенным, в храме жрицы старались связаться через него с богами. Пытались узнать что творится в чистой душе мальчонка, что тот хранит в своей головушке. Называли детищем луны из-за белоснежных волос, и в то же время боялись из-за алых, подобно текущей в них крови, глаз. И одна только фраза связывала его с одним из пропавших много столетий Богом свободы. « Мне ветер шепчет. » Обычные, нормальные люди, крутили пальцем у виска и посмеиваясь звали его шизофреником. Религиозники же верили, что это пришествие святого, что неприменно это их божество послало им своего ребёнка через человеческую женщину, и что от его воспитания, внутреннего равновесия, будет зависеть мир на их земле. Шли годы, Каэдэхара Кадзуха окончил вуз и нашёл уже работу, благодаря которой зарабатывал себе на жильё и еду. Он уже и не вспоминал про те странные ритуалы, что совершали вокруг него жрицы. Но ветер всё ещё был с ним. Оберегал, подсказывал. В большом городе легко найти свою смерть. То в подворотне окажется голодная злая псина, загрывшая до смерти приезжего студента. То окажется что в доме напротив жил сумасшедший, утверждающий что он спас свою семью от дьявола, размахивая окровавленным кинжалом, когда их выносили ногам вперёд. Или вовсе в одном из офисов местного предприятия неожиданно пропали все работники, который по сей день числятся пропавшими. Каэдэхара не знал что по тому пути срежет столь юный паренёк. Не думал что зловоние смерти окрестило лишь единственную квартиру, а не весь лестничный пролёт. И совсем не ожидал что на работе, от которой он отказался из-за терзающего чувства опасности, может произойти нечто необъяснимое. Ненормальное. Каэдэхара не мог назвать себя верующим, хоть и признавал свой "дар" подарком сверхестественного. Он не знал какой бог настоящий и есть ли он вообще, и думать не смел начать разбираться во всём этом. Желая спокойной жизни. Как и большинство обыкновенных людей. Но в дьявола... Может и не совсем в него, но верил. Верил, как и большинство других людей. Верил, потому что ни раз чувствовал опасность, нечеловеческую. Ту, что скребет в мозге человека, пробуждая древний, может быть передаваемый предками, страх. Щекочущий нервы, и пробуждающий желание бежать, прятаться, выжить. Такой страх не мог вбить в голову обычный смертный, даже будь он маньяк. Обычно дети поддатливы этому страху более чем их глупые взрослые, доверяющие логическому мышлению и только тому, что видят перед собой. Потому что ненормально бояться каждого шороха лишь от того, что тебе мерещится чертовщина. Кадзуха старался уберечь кого мог от возможной опасности, и сам пытался обходить подобное стороной. Надеясь на ветер он наивно верил, что проживёт свою жизнь ни разу не столкнувшись ни с одним из этих созданий. И только сейчас по его спине пробежала буря мурашек, заставляя выпрямиться и наконец-то отвести взгляд от собеседника. Находясь в собственной квартире он, вместе со своим старым другом, беседовали о чём только в голову взбредёт. — И чего же ты? Холодно? — и после смех, столь радостный и милый, будто звон колокольчиков прошёлся по квартире. Каэдэхаре сразу же стало спокойнее, теплее. Всё внутри него таяло, стоило этим обворожительным глазкам подмигнуть и засиять, отражая в себе его завороженную фигуру. — Или может, это я тебя так волную? — щурясь пропел сладкий голос, и эти бледноватые губы снова расползаются в улыбке. — Может, — совсем как дурак соглашается Кадзуха, всматриваясь в сахарную фигуру перед ним. Казалось, стоит чмокнуть того за щёчку, и на губах останется этот великолепный сладкий вкус, после которого захочется большего, и так ещё, и ещё, и... А он, собеседник этот, видит это, знает. И трогает, трогает, трогает, трогает. По плечу хлопнет, за руку потянет, по носу щёлкнет. У Каэдэхары бабочки в животе натурально взбесились, разрезая его изнутри, разрывая его кишечник. И так тепло, тепло и уютно на душе. И ведь он вовсе не пьян, не пил ни капли из предлогаемого гостем. Даже воды не удосужился хлебнуть. — Ну хоть конфеты попробуй, для тебя же купил, — хлопая своими пышными ресничками дуется гость, и снова берёт одну в свои изящные пальцы, приставляя к губам мужчины. Пробуй, ну же, съешь скорее. И смущает, вгоняет в краску своим поведением, что так сильно расходится с величественным видом куклы. Если бы Каэдэхара мог писать картины, он бы неприменно посвятил их все одному только этому существу. — Нет, спасибо, — неожиданно резко даже для самого себя отвечает Каэдэхара, вздрогнув вместе со своим собеседником. Что-то снова показалось ему не правильным, не нормальным. Гость лишь хмурит недовольно свои брови и, откладывая конфету до следующей попытки скормить её, снова начинает какой-то интересный диалог. Интересный, потому что Кадзуху снова уносит в объятия невероятной любви что бьётся в его сердце, когда собеседник неловко поправляет чёлку тёмно-синих волос, когда прикасается к его руке, призывая к ответу или к вниманию. А Каэдэхара всё говорил и слушал, слушал и говорил. Сам не понимал о чём, ему казалось, будто он и вовсе просто буквы в ряд произносит. И всё так и было бы хорошо, чудесно, всё было бы замечательно и волшебно пока его собеседник не приблизился в плотную. Тогда сердце забилось чаще и жар сковал всё тело, и резкий, пробирающий до болезненной дрожи, знакомый запах смерти впился прямо в мозг. Отрезвляя, избивая глупую душу до состояния необъяснимого страха. Алые глаза невольно забегали по тёмной комнате, сколько же сейчас время? И когда только успело так стемнеть? Глянув на часы Кадзуха в удивление чуть рот не разинул, за столом со своим другом он просидел до шести утра. Но садились они в пять семнадцать, вечера, уже вчерашнего. — Что случилось? — Я думаю... Я вспомнил что не знаю тебя. И это правда. Каэдэхара понятия не имел кто сейчас сидит рядом с ним и так старательно милуется с ним. Не помнил ни как его зовут, ни сколько ему лет, даже вспомнить не может как они встретились и с чего он решил, что они старые приятели. Знает только что ненормально быть таким идеальным. Ненормально сидеть несколько часов на одном месте не вставая. Ненормально считать своей квартирой заброшенную пятиэтажку с обшарпанными стенами, когда точно знаешь что ты здесь не живёшь. Ненормально сидеть в кромешной тьме и всё равно видеть собеседника. Ненормально когда хочется целовать и признаваться в искренней своей любви пугающему тебя человеку. Ненормально испытывать невероятное тепло и комфорт в подобном месте. Ненормально когда ветер замогильным свистом кричит тебе «беги». А он всё сидит и улыбается, ухмыляется. Трогает, уже не ласково совсем, щупает, руки, плечи, щеки, проверяет. И руки эти, всё такие же изящные, холодные, как фарфор, твёрдые, не живые. Страшно. И бежать нельзя. Видит, он ждёт, ждёт когда тот побежит. Для чего — не ясно, и страшно. И дрож по телу идёт, когда осознаёт что спать сильно хочет, что устал до жути и двинуться не может, от того что сил совсем нет. А спать нельзя, точно нельзя, он не знает почему, но знает что нельзя. А он улыбается. И ветер молчит.