так удобнее

      Сказать, что Окуясу был несчастлив в своей семье, было бы ложью. Глубоко в сердце у него таились приятные воспоминания о маме, отце и Кейчо. Иногда, в моменты отчаяния, он взывал к ним, искал поддержки, и получал ее. Вдобавок к ней, еще он получал скопившиеся слезы в уголках глаз, которые успевал вытирать большим и указательным пальцами. Всё было нормально, это была самоподдержка Окуясу на протяжении многих лет. Так себя он поддерживал еще до того как брат умер. Кейчо не был стопроцентным сухарем, каким мог показать с первого взгляда, но сложившаяся ситуация заставила его огрубеть, потому в его голове сформировалась установка, которая гласила, что любое проявление заботы, нежности или внимания - слабость. Потому, на весь мир он смотрел через эту пелену. Может показаться, что и к младшему брату он относился так же, но нет. То были совсем другие отношения. Заботу он проявлял, контролируя то, чтобы дома всегда были еда-вода и другие средства удовлетворения хотя бы базовых потребностей. И даже когда Кейчо ругал Окуясу за неэффективное использование станда в битве, за бессмысленную трату сил, он заботился. Объяснял ошибки, хотел, чтобы они больше не повторились. Он хотел дать Окуясу то, что ему самому пришлось добывать потом и кровью. Он хотел, чтобы брат смог постоять за себя, заботиться о себе и обеспечить себе лучшую жизнь, когда его не станет. А не стало его слишком рано.       В силу своей акцентуации, Окуясу ярко выражал эмоции: мог заплакать из-за пустяка или разозлиться из-за мелкой неудачи, и никогда не любил это в себе. Но смерть брата внесла дисбаланс в его эмоциональное состояние, и плюсом на его долю упал тяжелый груз. Оплата по счетам, обеспечение порядка и чистоты в доме, учеба, забота о недееспособном отце - всё это требовало душевных и физических сил, которые рано или поздно расходовались. Это нервное напряжение выражало себя в резких движениях, наобум сказанных фразах, подергиваниях ногой в сидячем положении и грызении ногтей. Однажды Джотаро заметил и сказал про него, криво приподняв брови: "Он нервничает чаще, чем пиздит. А пиздит он много". Тогда эти слова не вызвали какого то отклика в голове, того же Джоске, но зачем-то тот их запомнил. А немного погодя сам начал это замечать. Когда знаешь, на что обращать внимание, картина складывается совсем иначе. Более отчётливо видишь малейшие изменения и факторы, которые на эти изменения повлияли.       Что касается Джоске, он чувствовал себя прекрасно. После долгого восстановления последствий битвы с Кирой, Джоске чувствовал огромное душевное облегчение. Серийный маньяк, наконец, избавил город от своего существования, и это было самой величайшей наградой за все их старания. Чудовищная угроза, нависшая над Морио, перестала существовать. Это было главным, но не единственным. Каждый знал, что город не избавился от опасностей и вряд ли когда-нибудь избавится от них полностью. Разница была лишь в том, что все были готовы этому противостоять. Это ощущение бесстрашия витало в воздухе и кружилось в каком-то незамысловатом танце, мелькало в подсвеченной солнцем пыли, стекало по крышам, улиткообразно обвивало стены домов, плясало в крошечных ручейках, таилось в листве деревьев, лежало камнями на дне озер и покоилось на надгробиях. Никто не сомневался в последующих победах и судьбе, но эту победу должна была принести им судьба, а судьба была в них самих. Неопровержимая логика, в которую верили все.       Когда Джоске полностью восстановился и смог ходить в школу, все встало на свои места. Пережитки прошлого Джоске обратил в полезный опыт. Только иногда он чувствовал себя не в своей тарелке, но это было не так страшно. В той битве с Кирой (и не только с ним), Джоске понял, что на самом деле для него важно. Потерять того, кого любишь, было самым главным кошмаром его жизни. Правда, через это он уже проходил, осознание повторения такой ситуации вызывало у него неописуемый страх. Это чувство было вызвано бессилием и беспомощностью, которые, он надеялся, никогда больше не испытать. Но тревога постепенно стала исчезать, так как в нём появлялась всё большая уверенность в завтрашнем дне. С каждым днем становилось все лучше и лучше, и всё это предвещало благоприятные перемены.       Из-за пропусков учеба оставляла желать лучшего, благо у него всегда было плечо, на которое можно опереться, если всё идет не так гладко, как хотелось бы. Кто бы мог подумать, что это Окуясу придется подтягивать Джоске по школьным дисциплинам. Однако это было весомым стимулом для Окуясу учиться более усердно. Само осознание того, что у него больше поводов заглянуть к Хигашикате в гости, провести с ним, пусть и немного нудное время, заставляло его душу трепетать. Он даже на время отказался от мысли в одиночестве повалять дурака. Знал, что от этого пользы как таковой нет, а при объяснении материала сам начинаешь лучше его понимать. Так что Окуясу объективно оценил это как саморазвитие. Он подолгу помогал Джоске с историей и родным языком. Настолько долго, что иногда оставался ужинать в доме Хигашикаты, а то и вовсе ночевал у него. Было ли всё это время занято учебой? Не-е-т. Парни время от времени отвлекались на видеоигры или комиксы. Иногда они так забалтывались, вроде бы по теме предмета, но точно не в рамках учебной программы. Но каждый раз как до Томоко доносились звуки лошадинного смеха, она бесцеремонно врывалась в комнату сына и строго наказывала им вернуться к первоначальному занятию. Кажется, что они были благодарны такому контролю, но всё равно чувствовали неприятный укол. «Есть, мэм!» - то, что они одновременно отвечали на ее приказ, и резко, под подозрительный прищуренный взгляд женщины из-за двери, приступали к той части работы, на которой остановились. Когда дверь захлопывалась и были слышны отдаляющие шаги, парни позволяли себе тихонько засмеяться. Один из них сквозь смех бормотал: «Слышь, давай потише. В следующий раз она нам голову откусит!». И только после этого они возобновляли прерванную работу.       Прошло буквально пару недель от начала лета двухтысячного года и наступили длинные летние каникулы. Всё вокруг говорило об этой беззаботной поре. Птицы напевали под окнами известные только им одним мотивы, приветствуя новый день. Запах сухой травы смешивался с запахом цветущих вишен, создавая удивительное и волшебное сочетание, которое уже многие века будоражило воображение поэтов и художников. А в крохотном городском парке танцевала и пела толпа детей в разноцветных одежках, во главе с воспитателем, носившим пестрые ленты в волосах. И ни одной страшной мысли, ни одного черного пятна на гладкой радужной поверхности жизни. Ясные небеса, нежно-голубое море, в котором играли солнечные зайчики, дарили надежду и уверенность в том, что впереди будет нечто прекрасное. И если для детей это было временем, когда можно подольше поиграть на улице и покупаться в море, для взрослых - осуществление долгожданного отпуска, то для подростков лето было временем лени, бесцельного шатания по городу и возможностью, наконец, больше не думать ни о какой учебе, и забыться в видеоиграх, комиксах и фильмах. И еще, конечно, можно было сколько угодно глазеть на девчонок, тем более что большинство ребят уже состояли в романтических отношениях, как Коичи и Юкако например. У Окуясу это, разумеется, вызывало зависть, хотя с другой стороны, он вообще не представлял что это такое - быть в отношениях. Он и представить не мог, как именно происходит этот процесс перехода дружбы в симпатию. Иногда приставал к Джоске со своими вопросами касаемо этой темы, так как был уверен, что Джоске, тот еще красавчик на районе, Казанова и сын маминой подруги, определенно имеет подобный опыт. Причем опыт, какого-нибудь другого возраста, скажем лет так 25ти, с которым бы и поделился с Окуясу. Но друг делал вид, что не понимает о чем речь, и просто смеялся над его наивностью. Каково было удивление, когда он сказал, что больше по теме с "по-любви".       Конечно, Хигашиката в приоритет пубертату засматривался на симпатичных девчонок, но в отношениях себя ни с кем не видел. По правде сказать, он не был уверен, что был хоть когда-то влюблен. Но почему-то хотел это чувство испытать. Ему казалось, что строки из книг о романтике, которые он иногда читал, отзывались ему в душе. Они были его не озвученными словами, но сформулированными гораздо красивее, вычурнее и правдивее. Сам бы он никогда не смог так говорить о своих чувствах. Говорить кому? Этого он пока не знал. Он действительно не думал ни о ком конкретном, для него не существовало определенного образа. Но в одном был уверен наверняка - для того, чтобы к нему пришло то самое чувство, ему нужен был тот, кто разделит с ним минуты счастья и отчаяния. Кто подхватит его падающее изнеможенное тело в самый необходимый момент, и вернет к жизни.       Одной из радостей жизни этих двоих было то, что их дома находились рядом. Можно было зайти за другом перед школой, проводить до самых ворот. А в случае экстренной ситуации, один смог бы добраться до другого в считанные секунды. По вечерам, когда становилось немноголюдно и не так жарко как днем, они любили нарезать круги вокруг своих домов, рассказывая друг другу что-нибудь смешное. Ночь, такая близкая на самом деле, незаметно подкрадывалась к ним, и потому они в последний момент, прежде чем последние лучи солнца перестанут освещать пространство, отступали назад и с неправдоподобной быстротой исчезали каждый за своей дверью. Но бывало, оставались друг у друга на ночь. Чаще это делал Окуясу. Томоко каждый раз принимала его в гостях с такой душевной теплотой, что Окуясу вольно-невольно улыбался, лишь заходя за порог. Он ощущал себя как дома. Испытывал это давно покинутое им чувство домашнего очага. Такой же теплый и уютный дом был и в сердце Окуясу, в который он возвращался в периоды грусти и неопределенности, когда все его мысли были посвящены чему-то плохому. Только сейчас всё было реально и осязаемо. Мрачные мысли быстро уходили, стоило только ступить на чужую лужайку, а когда он попадал в привычную атмосферу своего дома, они возникали вновь. Приятные вечера и семейные ужины в доме Хигашикаты, порождали у Окуясу если не зависть, то тоску. Окуясу был реально счастлив за друга, - здесь он жил вместе с любящей матерью, не боялся, что в какой-то момент их выселят, и спокойно, не вдумываясь в свое счастье, засыпал. Здесь была его привычная жизнь. Разве можно было вообразить себе что-нибудь лучшее? О таком счастье можно только мечтать. У Ниджимуры огромным шрамом на сердце отразилась установка на то, что если сегодня жизнь дает тебе пищу, то завтра она отберет у тебя кров. Жизнь та еще сука, и за всё хорошее, что в ней есть, надо платить. Окуясу изо всех сил старался не задумываться о том, сколько стоят эти моменты, позволяющие чувствовать полноту жизни. В свои семнадцать лет он уже понимал, насколько это ценный дар. Это порождало в нем тревогу и страх потерять хрупкое драгоценное счастье, подаренное судьбой. Но эти опасения он держал глубоко у себя внутри. И он делал это в меру сил и способностей. Джоске время от времени замечал его грустную улыбку и задумчивые глаза. Несвойственные для Окуясу выражения лица. Он догадывался о том, что могло спровоцировать такое настроение друга, и старался отвлечь от пессимистичных раздумий. Обычно они засиживались у монитора, рубясь в какую-то несуразную, но оттого интересную пиксельную игру. За едой Джоске обращался к собеседнику с какой-нибудь легкой, завлекающей беседой. Но совсем недавно они нашли для себя лучшее времяпровождение – просмотр фильмов. Они устраивались на довольно широкой одноместной кровати Джоске, врубали ужастик, а чаще комедию, и крепко закутавшись в одеяла и поеживаясь от летнего сквозняка из окна, глядели в экран. Казалось бы, совместный просмотр фильма весьма скучное занятие, но они умудрялись ставить на паузу каждые пять минут, пропуская ебейшие шутки, делясь смешными моментами прошлого, размышлениями о будущем. Даже иногда затрагивали высокодуховные темы. Так что фильм продолжительностью в полтора часа, они осиливали часов за 6. А потом немного прибирали кровать от крошек, бесились (если к тому времени не совсем уставали), получали пиздюлей от матери (если бесились) и ложились каждый на свое спальное место. Иногда Джоске приходилось ногами отпихивать от своей кровати Окуясу, который так и норовился хоть раз на ней поспать, утверждая, мол «так удобнее». Но, смирившись с поражением, он вполне неплохо устраивался на расстеленном на полу матрасе. Сбоку от кровати Джоске. Бывали случаи, когда Джоске случайно наступал на друга, и тот издавал громкий протестующий стон, отчего первый зарывал друга в своих извинениях и клялся не повторять такую ошибку никогда.       Совместный просмотр кино определенно был лучшей идеей Джоске для борьбы с тревожностью Окуясу. Хотя он чувствовал, что не сможет избавить Окуясу от мучительных мыслей, он мог хотя бы ненадолго его отвлечь. «Если я смогу отвлечь Оку от мыслей о смерти и всем прочем, я, по крайней мере, помогу ему заснуть», – думал он. Иногда срабатывало, иногда нет. Сам Джоске спал чутко, и слышал любое передвижение, мог от этого проснуться. Он знал, как Окуясу несколько раз за ночь вскакивает, смотрит на часы, учащенно дышит и елозит по матрасу. Но предпочел об этом не заикаться до поры до времени. Иногда это срабатывало, и Окуясу реально высыпался и не просыпался ни разу за ночь. Но в один вечер всё пошло немного не по их отработанному алгоритму действий. Это был "Форрест Гамп". Они в полусидячем положении, укрывшись пледом, смотрели в экран. Джоске фильм заинтересовал с первых минут, а Окуясу где-то в середине стало скучновато. Клонило в сон, и он позволил себе расслабить мышцы шеи и улечься на что-то твердое и приятное на ощупь. Стал слушать легкое размеренное дыхание друга, игнорируя фразы из фильма. Было спокойно. Он был где-то в другом месте и ощущал себя необычайно защищенным. Странное чувство охватило его, и он подумал, что засыпает по-настоящему впервые за много дней. Сначала Джоске не понял, что Окуясу опустил свою голову ему на плечо. Но даже когда заметил это, не противился. От ощущения ровного дыхания на коже по телу прошел холодок. Парень подумал, насколько же дорога ему эта минута. Ребята не стеснялись проявления чуть более частого физического контакта, в сравнении с другими "парочками" друзей. Для них это было нормальным и естественным. Немного погодя он услышал мерное сопение и подумал, что стоит закругляться. Фильм никуда не убежит, а вот сон как раз может. Выключив телек, он, было, решил спихнуть друга на матрас, но отказался от этой идеи. По правде говоря, Окуясу не мешал, наоборот, так было теплее и удобнее. Джоске лишь немного сполз вниз и устроился поудобнее. Расправил скомканный плед, он укрыл им себя и лежащего слева от него Окуясу. И только он это сделал, Окуясу перекинул через его торс руку и удобнее устроился на плече. Джоске немного удивился своей мысли о том, что это не было чем-то странным или неприятным. Теперь уже его веки стали слипаться. Он напоследок посмотрел на умиротворенное выражение лица друга, закрыл глаза и спустя время погрузился в безмятежный сон.