Crown

Я четко помню момент, когда впервые увидел её — она была такой красивой, снежно-белая кожа делала её похожей на величественную аристократку, а угольно-чёрные прядки волос обрамляли её мягкое лицо, подчеркивая большие глаза и пушистые чёрные ресницы. Дополняли образ медленно танцующие снежинки, в свете моего костра особенно видные. Она была похожа на невинную богиню и обворожительную кицунэ одновременно. Я никогда прежде не видел таких прелестный девушек! Чтобы познакомиться, я "случайно" наткнулся на неё в лесу и с искренним беспокойством предложил поводить её до дома и понести её дрова. С ласковой улыбкой она согласилась, и мы дошли до её дома, узнавая друг о друге лучше. Ах, её манера речи была такой мягкой, такой по-матерински заботливой. А слушать её голос можно было вечно! Кроме красоты, она была также невероятно умна и тактична — она знала, когда стоит промолчать, а когда поддержать диалог. Она будто видела меня насквозь и чувствовала моё настроение. В тот момент смыслом моей жизни стало взять её в жёны. Я просто не мог допустить, чтобы её присвоил к себе кто-то другой. Это было делом моей чести! Всю ночь я думал о ней. Все мои размышления заканчивались восхищением Незуко-чан*. Мне казалось, что даже на моем футоне стало холоднее, будто на другой стороне должен лежать кто-то ещё, но он встал и ушёл, не возвращаясь. Никогда одиночество не было для меня проблемой, но именно тогда оно ощущалось так явно, что я ассоциировал себя с покинутым матерью ребёнком. Это ужасное чувство клеймом выжглось у меня на сердце, каждый раз напоминая о себе, когда я воображал себе, будто Незуко-чан вышла замуж не за меня. Это останется только воображением! Я стал проводить с ней много времени. Мы гуляли по городу, и, конечно, такая красавица привлекала внимание пьянчуг и простых парней, но мой вакидзаси тушил огонь их решимости. Я изо всех сил старался показать, что я к ней неравнодушен и получить взаимность, и, кажется, мне это удалось! По случайности мы попали на яркое мероприятие, где в центре городской площади парочки демонстрировали пёстрые танцы. Тогда я отметил, что эти танцы не были выучены — люди танцевали от чистого сердца, следуя ритму своих чувств. Я так загорелся идеей станцевать с Незуко-чан на глазах у всех, что мы вышли в центр раньше, чем я успел это обдумать. Идея продемонстрировать всем то, что Незуко-чан — моя, и ничья больше заглушила здравый рассудок. Отступать было некуда, и мы начали танцевать. Неловкое начало Незуко-чан и моё до глупости старательное лицо вызвали у горожан смех, а у нас — стыд. Но страх опозориться еще больше, сбежав, дал нам мотивацию успокоиться. Незуко-чан тогда зачем-то прикрыла глаза и нахмурила бровки, а когда открыла, главной в танце стала она. Когда мы резко взмахивали рукавами, невольно возникала ассоциация с зимним ветром, срывающим с клёна листы. Мы кружились, будто подхваченные бурей. Теперь на нас все смотрели с интересом, оценивая. Внезапно Незуко-чан качнулась назад, касаясь волосами пола. Горожане невольно задержали дыхание — им показалось, я не удержу её, но нет. Храня хрупкое равновесие, она замерла, будто левитируя. По ее расслабленному лицу, лёгкой красивейшей улыбке я понял - она танцевала не для них. А я танцевал для неё. Для её недоступной другим красоты. Раздерите меня они, если есть женщина более величественная! Неведомым порывом я притянул Незуко-чан к себе и впился в её губы поцелуем. Ох, какими они были мягкими! Пусть она и была удивлена моим поступком, но ответила мне с несмелой страстью. Завершение нашего танца было встречено ожидаемыми аплодисментами — красивая молодая пара исполнила роскошный танец и завершила его страстным поцелуем. Такое не могло быть встречено равнодушно! Красные и довольные собой, мы дошли до её дома, и она предложила мне переночевать у неё. Это не было для меня неожиданным — как никак, после поцелуя при всех этого стоило ожидать, ведь теперь я могу назвать нас парой. Когда мы легли на один футон, чувство одиночество, терзавшее меня прошлыми ночами, бесследно пропало. В объятиях Незуко-чан, слушая её медленное нежное дыхания, я забывал о всех проблемах, терзавших меня до сих пор. Из-за переполнивших меня нежных чувств я дал волю слезам. Я не знал, что подарило мне такое умиротворение: нахождение рядом любви всей моей жизни или домашний уют и тепло, которым нас встретили дом и радушная женщина, похожая на Незуко-чан. Тогда я нашёл свой настоящий дом... Рано утром, оставив записку, я направился в обратный неблизкий путь. Находясь на возвышенности и укрытый снежными ветвями, я бросил последний взгляд на дом и с удивлением, граничащим с непониманием, увидел, как из дома выходит молодой парень с корзиной угля за спиной. Сердце пыталось найти объяснение тому, что я провел целую ночь в доме, где находился еще один парень, не похожий ни на саму Незуко-чан, ни на её маму, но мозг молчал. Добило меня то, что Незуко-чан смотрела на парня с такой теплотой, с какой она никогда не смотрела на меня. С глухим стуком я упал на колени, слезы застилали глаза. В попытке заглушить рыдание я уперся лицом в снег и скрючился, будто меня ударили в живот. Как она могла мне так нагло врать? Как она смела поцеловать меня, скрывая его?! Ненависть чумой убила во мне всякую человечность. Мой взгляд опустел. Нетвердой походкой бредя и спотыкаясь о снег, я с отвращением вспоминал все наши встречи, взгляды, улыбки, которые мы дарили друг другу. Все они были фальшивыми, все что было между нами — фальш, ощущение нужности кому-то — фальш. Тяжёлые мысли не дали идти дальше, и маленькая ель стала принимать мои эмоции. Я бил её, заплакивал её кору до вечера. Густые сумерки отлично напомнили мне, что пора идти. Повернувшись, я врезался в человека. Уже хотел уйти, но тот схватил меня за руку, да так крепко, что казалось, будто кость хрустнет. Паника захлестнула меня так быстро, что я и сказать ничего не смог. Пересилив себя, я поднял голову и встретился с жуткими бездушными глазами они. Он меня сожрёт! Стремглав склонив голову, я просипел: — Господин, умоляю, не убивай! Я сделаю что пожелаешь! Во мне говорил только страх, я не желал ему служить. — Я голоден. Если укажешь мне дорогу в место, где есть много людей — пощажу. Ужасная мысль озарила мою голову. А если сдать ему семью Незуко-чан? Таким образом я сполна отомщу ей за игру на моих чувствах, но то немногое, что осталось во мне человечным, говорили, что ее мать не заслуживает таких страданий, но разве я заслуживал быть использованным? Если жизнь жестока ко мне, почему я должен быть добр к остальным? — Идя по прямой, можно выйти на хижину посреди леса. Там живет достаточно людей, чтобы утолить ваш голод. - дрожа от страха, еле сказал я. — Твои эмоции очень чёткие. Я поверю тебе и пощажу, но... — прежде окончания мысли мою щеку полоснули когтями, но я, сжав зубы, даже не пискнул. Даже когда кровь начала будто плавить тело, я смиренно терпел. — я буду держать тебя под своим контролем. Отныне ты они и никто иной. Твоя жизнь принадлежит мне. Если ты меня обманул, то я съем тебя живьем, медленно отрывая конечности и скармливая их тебе же. Господин ушел, оставив меня биться в конвульсиях на снегу от ужасающей боли внутри тела.

***

Я не чувствую стоячий ледяной воздух в поместье — после превращения в они температура моего тела выросла во много раз, и я перестал ощущать разницу температур. Из освещения только яркая и величественная луна, лившая свечение сквозь бумагу на окнах. Такая же красивая, как... десять лет назад? Будучи они, я перестал разбираться, сколько времени прошло, сколько осталось. Мне это уже не нужно. Я бессмертен, и время для меня ничего не значит. Ах, а луна... Такая же красивая, как в прошлый раз, но луна ничего не стоит по сравнению с ней. Луна никак не менялась, но она становилась только лучше. В прошлый раз я был поспешен в своих заключениях. Она меня не любила. Боязнь быть совсем одиноким и розовая влюбленность сделали свое дело — я не видел ничего, кроме её ангельского личика и чистых глаз. Не замечал, с какой насмешкой она смотрела на меня на самом деле, а ангельское личико кривилось в презрительной гримасе. Да как она смела так играть на моих чувствах, двуличная лиса?! Несдержанный удар по полу превращает его в щепки. Судорожный выдох со стороны заставляет криво ухмыльнуться и успокоиться. Это осталось в прошлом. Сейчас — только настоящее. Скосив взгляд в сторону выдоха, я медленно приближаюсь, чуя в воздухе удушливый аромат дикого, первобытного страха. От удовольствия зажмуриваю глаза, внизу теплее. Бесполезные яростные попытки выпутаться из сложного переплетения металлических тонких жгутов. Бесполезно и крово-затратно. Её отчаяние становится доминирующим запахом в воздухе. Я покровительственно качаю головой. Ах, милая Незуко-чан, я вырос, а ты осталась такой же наивной. Я резко встаю, а её огромные глаза источают неистовый страх, чувствуемый даже без запаха. Но в глубине прекрасных глаз скрывается что-то черное, страшное, чего не могу понять даже я. — Ты не рада нашей встрече? Сквозь своеобразный кляп из бамбука вырывается нечленораздельная грубая речь. Разочарованный вздох облачком растворяется в полёте. Мне столько сил пришлось потратить, чтобы найти ее, столько хороших они пришлось угробить ради неё, а она лежит и грубит. Наглая, лицемерная, грубая, прекрасная Незуко-чан. — Прекращай дёргаться, а то ненароком отсечёшь себе конечность. — совет произносится с дружелюбной улыбкой. Я правда не хочу напрасно делать ей больно и портить ее красоту, мои планы другие. Слова приняты неохотно, но сопротивления разумно прекращаются. Теперь она озирается по сторонам в абсолютно пустой комнате. Я с интересом наблюдаю за тем, как она медленно бледнеет, понимая свое положение в полной мере. Умная, быстро соображает. И ведь смотря на неё, я бы никогда не подумал, что ее поимка стоила нескольких десятков они. И только когда мне надоело ждать и я вышел на охоту сам, все пошло как по маслу. С особым удовольствием я терзал тело того парня с углем, из-за которого все началось. Могучая страшная сила, что скрывалась в его теле, утолила мой голод с лихвой, а его катана стала моим трофеем. — Знаешь, а ведь в период нашего расставания я ел девушек, похожих на тебя, представляя, как мои клыки впиваются в твою плоть и как я утоляю жажду твоей сладкой кровью. Одна только мысль о том, что я смогу воплотить все свои мечты в одну ночь наполняет моё тело энергией и теплом, которым я хочу с тобой поделиться. Сегодня мы станем единым целым, и никто не сможет нас разлучить, как я того и желал всю жизнь. Тебе не стоит переживать, слияние тел — это очень-очень приятно. Ты ведь хочешь слиться со мной, Незуко-чан? По мере моего приближения моя милая Незуко-чан паникует, отползая назад, прижимаясь спиной к стене. — Ты боишься боли, родная? Больно будет разве что чуть-чуть, я буду предельно осторожен с той, кто заставила меня понять, что моя жизнь до нашей встречи не имела смысла. Разрывая путы и удерживая её, я приближаю нежное запястье к лицу и вдыхаю желанный родной аромат. Артерия на руке манит к себе, и я поддаюсь соблазну. Задеваю клыками, прокусываю кожу. Вкусовые рецепторы взрываются яркой палитрой вкусов, какие не были вызваны ни одной девушкой и её кровью. Жмущаяся к стене Незуко-чан выглядит до одури очаровательно, будто котенок не хочет, чтобы его брали за загривок. Порванное местами хаори отлетает в сторону, пояс туда же. От хрупких дрожащих плеч, молочной пышной груди, изящной талии, снежно-белой кожи и угольно-чёрных волос, раскиданных по телу, дыхание моё учащается, я и вовсе забываю дышать и моргать, боясь пропустить хоть миллиметр этого созвездия. — Да, точно! Твоё восхитительное тело - это созвездие! Искусство, подвластное лишь Вселенной! Я неторопливо раздеваюсь сам, предвкушая грядущее. Как то помогать себе рукой не требуется — одного взгляда на Незуко-сама* достаточно с лихвой. Родная зачем-то жмурится и хмурит бровки, и мне это не нравится — на ее лице не должно быть не единой морщинки. — Родная, что ты пытаешься сделать? - воображение само рисует, как Незуко-сама представляет на моем месте того парня с углем, и спокойствие на моём лице сменяется звенящей яростью. Чудом не кричу: — Родная, если ты пытаешься представить на моем месте другого мужчину, то я попрошу тебя этого не делать. И она открывает глаза, пронзительные и пустые. С болью я чувствую, как моё сердце сжимается от страха, что моя родная Незуко-сама может испытывать ко мне лишь гнев и ненависть. Я понуро опускаю голову, разочарованно говоря: — Родная, ты вынуждаешь меня пойти на крайности. Резко приблизившись к её шее, я с удовлетворением ощущаю под языком пульсирующую артерию и с ювелирной аккуратностью прикусываю её. Бархатная кожа напрягается. Клыки проникают под артерию и "вытягивают" ее наружу, и я с блаженной улыбкой перехватываю её пальцами. — Я держу твою сонную артерию в руках, родная. Она такая мягкая и приятная. Лицо Незуко-сама искажается в гримасе сдерживаемого кляпом крика, на лбу вздувается вена. С долгожданным облегчением я раздвигаю бёдра родной, прижимаюсь грудью к её груди. Рвано шепчу: — Я хочу, чтобы ты думала только обо мне, любимая. Мягкое и глубокое движение бёдрами. Тут же я ощущаю невероятный жар внизу, и меня окутывают самые странные и чудесные чувства: весь мир будто внезапно сузился до нас двоих, и остались только мои мягкие стоны и мычание родной, эхом идущие по комнате. Пышная грудь Незуко-сама трётся об меня, задевает чувствительные точки моей груди. По подбородку любимой течёт вязкая слюна, и я отчего-то ощущаю особую интимность момента. Дрожащие от медленных толчков руки прелестной Незуко-сама скрепляются у меня на шее, а красное личико оказывается у меня на плече. Моя мокрая спина на миг вздрагивает. Улыбка растягивается у меня на губах. Она видит во мне опору в такой непростой момент. Ощущаю внизу наиприятнейшие жар и зуд одновременно. Следом — опустошение, что то вязкое чувствуется на моих бёдрах. Мокрая Незуко-сама прижимается к холодной стене, переводя дыхание и сжимая ноги. Зажмуренные глаза спрятаны в кулачках. С улыбкой с усаживаю родную себе на колени, прижимая её к груди, и шепчу, ровно и легко, будто мысли в голове: — Я возьму тебя в жёны, Незуко-сама. Как мы и мечтали всегда. По окончании моей службы, мы переедем в большой красивый дом, где мы будем только вдвоём, и наши слияния будут происходить каждый вечер. И так вечность. Ожидаемо я ощущаю на груди легкие капельки слёз. —Ты счастлива, родная?