Крылья стрекозы

Ху Роу была единственной дочерью их маленького клана, второй ребёнок в семье, чья задача была понравиться своему будущему мужу. Она не была красива, поэтому её оттачивали во всех искусствах, кроме меча (даже если её руки чесались прикоснуться к нему). Она не была заклинателем, её золотому ядру не дали шанса созреть. Но она была хорошей дочерью и любила своих родителей, и лидер ордена Цзян принял её в качестве своей невесты. Это было чудом, — говорили при ней; нам придётся проститься с ней, — оборачивались, когда она исчезала за закрытыми дверьми. Широко известно, что женщины, пришедшие в семью Цзян, редко выживают, если они не заклинатели. Старое проклятие, — колдовали злые языки над лотосами, отравляя их воды. Повезёт, если она родит живого наследника, — слышала она, шагая в тяжести красных одежд и слепоты от такого же оттенка вуали. Лидер ордена Цзян был мужчиной с холодным сердцем и вежливыми улыбками, вечно в движении, как реки, которые обвивают линии иероглифа. Ху Роу, по-видимому, действительно была любимицей судьбы. Она родила наследника менее, чем через год, по милости богов, которым она не молилась, и это был здоровый громкий мальчик. Тогда она впервые увидела улыбку в просторах льда своего мужа. Она могла бы прожить жизнь очередной строчкой среди списков предков, неизвестная и забытая, ничем не примечательная женщина, которая позволяла блуждать разуму в разборе слов и изучении перестановки символов в работах заклинателях, теоретизируя и никогда более. Но она встречает его. Как будто она цветок, впервые увидевший солнце; как будто мир впервые показался огромным вокруг неё, и маленьким, сфокусировавшийся на нём; как будто величайшие художники собрались, чтобы нарисовать этого мужчину, а после боги, влюбившись, оживили его. Его глаза серые, самый чистый оттенок светлого серебра, что она видела; и его волосы, длинные и лёгкие, светло-белые, что она не может оторвать глаз. Кажется, на их земли ступил сам Бессмертный. Она бы никогда не смогла заговорить с кем-то столь красивым, когда мужчина улыбается ей, вместо всех женщин в мире. Он улыбается, когда спрашивает её, где он находится, обходя пруд по краю, идя к пирсу, к ней. Ху Роу не совсем понимает зачем ему это, наверняка такое возвышенное существо, как он, мог бы просто перелететь пруд также, как пройти по водной глади. — Гуньян? — спрашивает её этот мужчина, когда он на расстоянии меньше вытянутой руки; солнце меркнет рядом с ним, но, словно ей на зло, подчёркивает всё прекрасное в нём. У Ху Роу впервые за её жизнь нет слов ни для чего. И она не глупа, она знает, что очарована сверх разумной меры; и иногда её глупый разум не может связаться с языком, чтобы согласовать их действия. Поэтому вместо приветствия, она говорит, не делая нужного ей вдоха: — Украдите меня, — потому что если бы этот мужчина предложил ей отправиться хоть в Могильные Курганы, она была бы уже там. Ху Роу всегда знала, что её сиюминутные импульсы будут первым, что погубит её. Она потратила два десятилетия, чтобы взрастить в себе самоконтроль, и тот рухнул перед красивым лицом. О, она такая жалкая. Мужчина моргает своими глупо-длинными ресницами, когда она не отворачивается от своих слов, не пряча лицо и не позволяя себе краснеть. Мужчина смеётся, не над ней, а над её словами; даже его смех восхитителен, он полон мальчишеского задорства, когда тот прячет его за тёмно-синим рукавом. Мужчина смотрит на неё, улыбаясь, как те самые яо из сказок, чья главная задача — поймать незамужнюю невинную девушку. Вот только Ху Роу уже пять лет замужем, а её сын это доказательство отсутствия её невинности. Даже если этот мужчина окажется демоном — она бы всё равно сказала это. Он говорит, что его зовут Юншэн; прозвище, а не имя; когда-то давно хороший друг называл его так, рассказывают ей. И он крадёт её, как она просила.

***

Это счастливые годы, полные множества прогулок, новых ощущений, более простых одежд и смеха более ценного, чем все сокровища, которые можно найти у Цзинь. (И Юншэн продолжает говорить, что он не Бессмертный, но она не верит ему, когда он начинает вспоминать истории, которым, по меньшей мере тысячелетие.) Ху Роу не думала, что любила кого-то так, как этого мужчину, пришедшего из-за океана, и рассказывающего о чужеземных странах, в которых он бывал. Она также не думала, что это навсегда. То, что у них было, для неё — вся жизнь; для него — абзац в толстой книге без окончательного переплёта. Но Ху Роу не могла заставить себя пожалеть, когда их последняя ночь подошла к концу, и она увидела, как он ушёл в сторону моря по дорогам, которые знал только он. Меньше чем через приход и уход луны, она узнала, что взяла больше, чем стоило, когда прощалась с Юншэном. Её ребёнок… её второй ребёнок, которого, как она знала, она не сможет или вынести, или родить. (Рождение её первенца забрало столь многое у неё, и она хотела бы увести своего единственного сына с собой, если бы не знала, что тогда они не увидят конца в бегах; она любила своего мальчика, даже если показывала это с трудом; она восхищалась своим сыном, даже если ей нельзя было говорить об этом, чтобы не разбаловать его.) Ху Роу идёт, бежит, спотыкается, падает, защищая живот, чтобы найти женщину, чьё целительство принесло ей Бессмертие. Такое же, как у её возлюбленного, сколько бы он это не отрицал. Ей так тяжело, когда, полгода спустя, она стоит в начале горы Баошань Саньжэнь; она скрепит зубами, а сквозь её пальцы течёт кровь, когда сжимаются кулаки и ногти режут кожу; она поднимается так, словно гонится за солнцем. В конце пути её ловят руки подростка, в белом и нежно-зелёным, со страшными шрамами на лице, и она резко подавляет свою реакцию, чтобы не обидеть этого вежливого ребёнка. С другой стороны ей помогает девочка моложе, чем предыдущий мальчик, у неё огненные волосы и бинты на нижней половине лица, она вся в красном с проблесками белого. Их шицзунь встречает её в конце; волосы такого же оттенка белого, как у её любви, и она мысленно усмехается. Затем она молит о помощи, не для себя — для её ребёнка. Забери мою жизнь, если это спасёт его, — говорит она, жертвуя своей душой, если потребуется. И голубые глаза Баошань Саньжэнь похожи на зимний ветер, когда она соглашается с ней.

***

Ху Роу умирает, давая жизнь своей дочери, не успев ни обнять её, ни дать имени, кроме как улыбнуться свёртку в чужих руках.

***

У неё нет настоящего имени, но все зовут её Инци из-за её глаз. Она самая младшая первое десятилетие своей жизни, и она растёт избалованной шимэй всех вокруг. Её шицзунь строга к ней, но справедлива, как и ко всем вокруг. Когда развивается её золотое ядро, она бежит дальше всех них. Она сильная, сильнее своих шицзе и своих шисюнов к тринадцати годам; её кровь горит от хорошей битвы, а смех грозится выйти, вместо какой-нибудь умной насмешки, которую она придумала заранее; её движения быстры и точны, и она просто знает, что хороша. Тогда Инци думает, что ей душно. Ей мало одной горы и ей мало одних и тех же лиц. Её душа требует исследовать всё, что находится ниже их горы, ниже облаков, и увидеть всё своими глазами, потрогать своими руками. Ей пятнадцать, она юна и полна необузданной жажды исследований, когда даже шицзунь не может сдержать её. Инци семнадцать, когда она прощается, и это самое тяжёлое, помимо почтения могилы её матери, что она делала. Очень много слёз, в основном от её шисюнов, пока шицзе хмыкают и кусают губы. Их всего девять, включая их шицзунь. Маленький клан, большая семья. Но правила, есть правила, даже если Инци ненавидит их. (Единожды покинув гору, ты не имеешь пути назад, — высечено над главной тропой из широких старых ступеней). Шицзунь дарит ей настоящий меч и новое имя — Цансе Саньжэнь, отныне и впредь она самостоятельный бродячий заклинатель, несвязанный обязательствами с Бессмертным. Её шицзунь также обнимает её, целуя в лоб; её шицзунь также дарит ей имя её матери, впервые за это время, потому что Инци никогда не могла спросить; её шицзунь также говорит ей, что у неё есть брат, и это едва не испортило всё прощание, потому что Ин-Цансе хотелось кричать, но… Шицзунь столкнула её, было одно мгновение свободного падания, одна улыбка на молодом лице шицзунь с её старыми глазами, и последнее: береги себя, дитя, — прежде чем облака поглотили её, и она оказалась среди деревьев в ровной местности без намёка на горы. Восемь секунд Цансе Саньжэнь просто сидела, смотря на незнакомые деревья, прежде чем усмехнуться громко и задорно. Она легко подпрыгнула на ловкие ноги, вставая и, фыркнув, вытаскивая из волос сухие листья. Её шицзунь умеет вовремя сообщать важную информацию, конечно. Внезапно она ловит среди зелени оттенки белой ткани; другой человек; её первый человек вне круга семьи: о боги, она не готова!

***

Если кто действительно не был готов, то это Лань Цижэнь в свои восемнадцать лет встретить самую дикую, самую возмутительную, самую дерзкую женщину всех времён Китая в отдалённом лесу на границах территорий своего клана. Нелепая и улыбающаяся; со смехом звонким и более открытым, чем предпочитают женщины и требуют приличия; в силе и энергии достаточной, чтобы помочь ему в вышедшей из-под контроля ночной охоте, и непонятно почему неизвестной личностью без громкого имени, которое он мог бы узнать. К сожалению, карма из других жизней решила прийти за ним сейчас, иначе он не объяснит по какой причине эта женщина решила следовать за ним, задавая самые глупые, от очевидности, вопросы о мире, и называя его своим другом.

***

(Через тридцать лет он впервые поймёт, что действительно считал её своим другом. Может быть, надоедливой младшей сестрой, которую он никогда не хотел, но которая у него есть была. Лань Цижэнь будет думать об этом, держа её суньцзы на руках и напевая колыбельную, с которой его познакомила Цансе Саньжэнь, когда они оба истекали кровью и встречали зарю с победой в битве.)

***

Цзян Фэнмянь плохо помнил свою мать. Он знал, что её звали Ху Роу; что у неё тёплые сухие руки, несмотря на влажность Юньмэн, и грустные карие глаза; что она улыбалась ему более искренне только, когда его отца не было рядом. (И что она принесла ему простой деревенский дизи, который могла спрятать в рукаве, уча его нотам и колыбельной, что ему напевала своим голосом.) Он знал, что его мать сбежала; в середине дня, с мужчиной больше похожим на демона, чем на человека; со своим любовником, с которым она была в отношениях уже много лет. Он знал эти слухи, что окружали его на протяжении всей жизни; и, если бы он не был так похож на своего отца, то, он уверен, его бы утопили речи о том, что он не был законным наследником. Цзян Фэнмянь никогда не понимал, почему отец ничего не делал с этим, кроме его кроткой мысли: ты не можешь остановить реку, — отвечал ему Цзян Лэн, не отрываясь от бумаг, не глядя в сторону единственного сына. Цзян Фэнмянь рос, забыв материнскую любовь, чувствуя пустоту, которую не знал, чем заполнить, кроме как принятия. Плыви по течению реки, а не против него, — переписывал он строки мудрости, сказанной кем-то давным-давно; возможно, далёко несвязанным с их кланом и их именем. Цзян Фэнмяню двенадцать лет, когда его знакомят с его невестой, она одета в сиреневый и тёмно-фиолетовый; более насыщенные оттенки, чем Юньмэн Цзян. Юй Цзыюань десять лет, младшего его на год и десять месяцев; у неё островатые черты даже на детском круглом лице; у неё фиолетовые глаза, и молния плескается в них с гордостью, что выше небес — Цзян Фэнмянь только улыбается, каждый раз чувствуя, что ещё немного и его губы застынут в таком положении. В какой-то момент он может просто привыкнуть улыбаться и перестать что-либо чувствовать. Его невеста красива, и он говорит ей об этом, вежливо склоняя голову. Это договорной брак, в котором клан Юй получает столь многое, потому что, да, Цзян Фэнмянь осведомлён, что их род проклят, чтобы они либо не знали любви, либо не знали долгой жизни. — Не люби, — говорит ему отец, когда они среди их рисовых бумаг и тишины стоячей воды; стрекозы стрекочут от розового лотоса к фиолетовому; ему восемнадцать, а его отцу всего сорок восемь (что это может значить в мире заклинателей?); у Цзян Лэна глаза похожи на многое, но не на равнодушие, о котором ведает шёпот; — мы никогда не будем любимы в ответ, если любим сами. Или это, или мы умираем раньше, чем стоило бы, — его отец не имеет морщин, но тени опускаются на золотистые глаза, что сам Цзян Фэнмянь унаследовал, — научи этому своего сына или дочь. Они умрут рано, если полюбят. Цзян Фэнмянь молчит, чувствуя странную пустоту, хотя его руки дрожат, он спрашивает, и его голос звучит легко, в отличии от бури внутри: — Что будет если я полюблю своих детей? Его отец улыбается ему, неправильно и жёстко; это тяжёлая и мрачная линия губ; он чувствует ладонь своего отца на своей щеке, впервые за всю свою жизнь. Рука его отца тёплая и полная мозолей от меча. — Ты должен дать матери и другим людям любить их. Дети могут жить в мире друг с другом, и ты мог бы любить своих племянников или племянниц, но по этой причине уже тринадцать поколений у нас в роду было не больше одного ребёнка, — рука покидает его щёку; он не может понять, скучает ли он по ней или нет; — и не давай им полюбить тебя. Его отец умирает на следующий день. От болезни, — скажут ему, и он поблагодарит, кивнув, как подобает наследнику, а теперь уже лидеру ордена. Вэй Чанцзе с ним, всегда-всегда рядом с ним, рука на его плече, и он хочет, чтобы это прикосновение продлилось немногим дольше. Но он не может позволить себе этого, когда убирает чужую руку, стараясь улыбаться вежливо, не говоря лжи, вроде: я в порядке. Это было бы грубостью к его другу. Одежды лидера ордена тяжелы так, как он предполагал, когда солнце кажется недоступным, а воды недостаточно глубокими, чтобы забрать его мысли.

***

(Когда-то очень-очень давно Цзян Лэн спросил своего отца, что значит их девиз: «соверши невозможное»? Его отец, не столь холодный, как он через половину десятилетия, но более горький и жестокий, чем он когда-либо станет, усмехается. Это уродливо и едко. У его отца медовый голос и ехидные слова: — Неужели ты не помнишь историю? — это вопрос в пустоту, потому что, конечно, его отец сделал всё, чтобы Цзян Лэн провалился, как будущий лидер ордена, и забрал с собой убывающий клан в могилу, на дно их рек. Тем не менее, его отец решает рассказать об этом сладком кусочке прошлого, которому его никогда не учили. — Изначально девизом был: «семья — превыше всего»; изначально считалось, что братья и сестры Цзян — это союз, который не могут разрушить войны; вред кому-то из них — начинали бойни, — его отец хмыкает, морщины выделяются резко на фоне двухнедельной небрежной щетины. — А потом один глупец, наш любезный предок, обидел не того человека. Уже не скажу, что он сделал, но это должно было быть чем-то омерзительным. Цзян Лэн не отвечает, ему четырнадцать лет, и он знает, что пока не может убить своего отца в битве, даже столь нечестной. Цзян Лэн даже не знает, как держать меч. — И тогда другой глупец, посчитавшим себя очень умным, решил, что всем поколениям стоить повторять: «соверши невозможное», — его отец выплёвывает эти два слова, как ругательство, из самых искажённых уголков своего сердца. — Соверши невозможное, оставшись один из рода, который не мог жить без любви к семье, — в глазах его отца есть что-то маниакальное, нечто безумное, когда он скалится в сторону зала предков. — Жалкие лицемеры. Единственное, что Цзян Лэн знает наверняка, его отец забрал жизнь своего луаньшэнди ещё до их общего рождения. Это не прошло бесследно).

***

Тогда он встречает её. Ему двадцать шесть, его свадьба близка, как никогда, когда он оттягивает этот момент, потому что ему надо сделать всё, чтобы ничего не испытывать к Юй Цзыюань и их возможным детям (потому что он хочет больше одного; потому что он хочет, чтобы у его детей были они сами), и при этом быть хорошим мужем. Сначала — это серебро клинка; затем серебро глаз, в которых плещется лунный свет. Это самая красивая женщина, что он видел. Не в плане лица (хотя боги определённо решили оживить чью-то мечту, если не сама богиня спустилась к ним), она красива в том, как держит меч, когда сражается на турнире, проводимый орденом Не, на котором он присутствовал, как другой лидер важного из пяти кланов. Она красива, как воительница из легенд, с чёрными волосами в высоком хвосте и красной лентой, следующей за ней. Она улыбается в битве, и смех мелькает позади неё, через один раунд за другим, она похожа на призрак Императрицы, что могла одним ударом сносить горы. Когда она поворачивается к публике, их взгляды встречаются, и он просто знает, что, из всей толпы, она смотрит на него. Эта женщина расслабляет лицо, и на короткое мгновение он видит собственное отражение; он видит свою мать, далёкую и забытую, когда она рисует свои любимые пейзажи, позволив ему наблюдать за её движениями, как эта женщина сейчас орудовала своим мечом; затем женщина смеётся, так непохоже на всё, что он знал (но он слышал, очень-очень давно, среди бывших служанок его матери, которые перешли работать на кухню, что они понимают его мать; за один смех того демонически красивого мужчины можно было умереть). О, — думает Цзян Фэнмянь, впитывая в женской фигуре всё до чего может дотянуться: от знакомого оттенка волос до знакомого нервного тика, чтобы коснуться своего лица, который уроки этикета в буквальном смысле выбили из него. Он думает, что глаза могут начать слезиться, когда видит, как женщина прыгает на спину младшего господина Лань, который так скрежещет зубами, что он слышит даже отсюда. Цансе Саньжэнь. Её зовут Цансе Саньжэнь, ученица Баошань Саньжэнь, спустившаяся с горы чуть больше года назад, и уже сделавшая себе имя в мире заклинателей из-за своих экстравагантности, силы и неземной иностранной красоты. Та, за чью руку бы пролились реки крови, будь она дочерью какого-либо важного ордена (что там, даже низшего по влиянию). Но эта женщина более свободная, чем ветер, который не могут поймать ни солнце, ни золото, а облака только ворчат о том, как презирают сам факт её богохульного существования. Цзян Фэнмянь думает, что его сердце разрывается от тяжёлой преждевременной надежды, но он не может остановить себя от этого.

***

Он ловит её, когда никого нет рядом, кроме Лань Цижэня, но он знает, что этот юноша похож на своего брата и не имеет склонности к сплетням, обычно являясь их частью в последнее время. — Ты знаешь, как зовут твою мать? — спрашивает он прямо, без приветствия и хватая женщину за руку, разворачивая в свою сторону; она невысокая, у неё хрупкие предплечья, у неё самые красивые глаза, что он видел; он даже не знает, где набрался наглости быть таким невоспитанным, точно не от своего отца. Цансе Саньжэнь подозрительна, а взгляд Лань Цижэня похож на тонкие иглы, воткнутые под его ногти. — Ху Роу, — отвечает она, её голос более мягкий, когда их окружает только тишина и вздох удивления со стороны Лань Цижэня, быстро переходящего в тихое отрицание на грани с ужасом. Цзян Фэнмянь всё же чувствует, как одна слеза катится вниз по щеке; вторая; третья; любовь переполняет его неиспользуемое тоскующее сердце; он не думал, что можно задыхаться от любви. — Здравствуй, мэймэй, — и её прекрасные глаза расширяются, но в них не так много удивления, как он ожидал. Конечно, его прекрасная, невероятная, идеальная сестра уже обо всём знает.

***

(Лань Цижэнь был уверен, что застрял в ночном кошмаре. О боги, смилуйтесь, вы же не можете сказать ему, что их двое? Боги не ответили ему ни в тот вечер, ни в следующий.)

***

Она нашла его. Вернее, это он нашёл её. Но, кто смотрит на такие формальности? Она нашла своего старшего брата, и он — это всё, что она бы хотела видеть в своём старшем брате. Может быть, Цзян Фэнмянь (Зови меня Цзян Шуй, — говорит он ей своё имя при рождении, и она смеётся над его поражённым лицом, когда роняет Шуй-ге перед листопадом осени и уединением в беседке, окружённой лотосами) немного сильно вошёл в эту роль. Он хочет узнать о ней всё, ненавязчиво и стараясь не выдавать своё нетерпение, но она почти может потрогать нервную энергию в воздухе, когда уклоняется, улыбаясь, и снова падает, цепляясь за его руку. Цансе Саньжэнь умеет быть милой и любимой младшей сестрой, кто бы что не говорил — это её призвание. И ей нравится видеть искреннюю улыбку своего брата, под столькими слоями на его лице, что иногда даже она увязает и плутает в его безграничной отстранённой вежливости. Она знает, что он хочет назвать её своей сестрой для всего мира; она видит, как ему хочется пойти ко всем лидерам орденов заклинателей и кинуть им этот факт в лицо, с высокомерием гордого старшего брата, который насмехается над всеми; она чувствует, как он сдерживается только из той же непочатой любви к ней, потому что Цансе Саньжэнь не хочет быть привязанной ни к какому ордену. И у неё самый лучший брат в мире, который позволяет ей эгоистично сохранить эту связь только между ними двумя. В конце концов, к кому она ещё могла прийти, раскинув руки, как трёхлетний ребёнок, и потребовать: балуй меня, — с самым невозмутимым видом. И её брат, называя её маленькой девочкой (А моя мэймэй хорошо себе вела, чтобы получить сладости? — спрашивает Шуй-ге с самым серьёзным голосом и смеющимися глазами; лучше, чем просто хорошо, — отвечает она, уперев руки в бока, вспоминая, как отвечала так своему шисюну, с достоинством и самомнением выше облаков; Шуй-ге веселится, ставя перед ней нежные и сахарные рисовые шарики, гладя её по голове), позволяет всё, что она захочет. Между тем, чтобы её личная совесть, в лице Лань Цижэня, не говорила, она не слепа. Цансе Саньжэнь видит эти слухи, порхающие между слугами с лёгкостью крыльев стрекозы, от одного к другому, от второго к третьему, распространяясь быстрее лесного пожара в засуху. Она спрашивает своего брата об этом, он пожимает плечами: ничего, чего бы не случалось раньше, — говорит он, и его рука убирает с уголка её губ красную полосу соуса чили, когда она двигается, беседует и ест одновременно; кажется, какой-то слуга неосторожно споткнулся позади них; Цансе вздыхает, однажды её брату эту аукнется, помяните её слово. Через восемь месяцев от их знакомства, посреди тёплой весны, незадолго до знойного южного лета Юньмэн, её брат женится на женщине с глазами из гроз и огня. Цансе Саньжэнь хотела быть на свадьбе, но, зная её брата, он бы захотел, чтобы она была в том пустом промежутке, где должна быть его кровная семья; ради них обоих, она сбежала на недели в Облачные Глубины, помогая Лань Цижэню не зачахнуть от тоски в горах, как настоящих, так и библиотечных. Она возвращается под руку с осенью, среди опавших листьев, красных и жёлтых, которые липнут к её подошвам и путаются в её волосах; правая рука её брата, чьё имя вертится на её языке, с более спутанными и волнистыми волосами, чем она видела у кого-либо в своей жизни, встречает её у входа главных ворот, и помогает ей поймать все мёртвые листья; она улыбается этому милому мужчине и сдерживается, чтобы не рассмеяться над его смущением; чуть позже она поддразнит его, когда её старший брат отвернётся. Цансе Саньжэнь знакомится с Юй Цзыюань, и, что же, это похоже на то, как гром встречается с молнией. Так быстро она ещё никого не выводила из себя; одним только своим дыханием. Честно, Цансе не представляла, что она могла такого сделать лично своей саоцзы, чтобы её возненавидели до их знакомства. Неужели её старик-Лань был прав, и она может возмущать кого-то лишь существованием? (Она-то знает, что Лань Цижэнь всё это говорит из привязанности к ней, которую он будет отрицать даже на своём смертном одре). — Добрый день, Юй-фужэнь, — пытается Цансе ещё раз, аккуратно кланяясь и нервно улыбаясь. Она поворачивается к своему брату, делая поклон более официальным, чем когда-либо между ними. — Цзян-цзунчжу. Её напряжённый брат поворачивается к ней, его тело расслабляется, а лицо смягчается, разглаживая ту единственную морщину между его бровей. Он выглядит уставшим, понимает она. — Цансе, — выдыхает он, и время ненадолго замирает между ними в шёлковом прикосновении солнечных лучей прохлады юга, пробивающихся сквозь открытые окна; её сердце отпускается из сжатых тисков, о которых она и не подозревала; они не расставались так надолго с момента их знакомства. Всё же, Цансе Саньжэнь так легко любить заботливого и бесценного старшего брата, который у неё есть. Их улыбки идентичны друг другу, но, к сожалению, никто, кроме них, этого не замечает.

***

Юй Цзыюань не была глухой, как могли бы подумать слуги, проходящие ранним утром, выполняя свои обязанности, или торговки на рынках, которые едва укрывались за тонкими слоями тканей, отделяя прилавки от склада. Говорят, лидер ордена Цзян очарован женщиной, чья красота не поддаётся описаниям. Говорят, лидер ордена Цзян впускает её в свои личные комнаты и выделяет ей покои напротив своих. Говорят, лидер ордена Цзян выглядит счастливым рядом с ней. Говорят, лидер ордена Цзян изменяет своей скверной вэйхуньци. Что Цансе Саньжэнь его цинфу. Она не верит ничему из этого, даже когда шёпот превращается в тихие разговоры, а потом и вовсе не сбавляют громкости. Это унизительно, когда она сжимает кулаки, а молнии потрескивают вокруг её пальцев. И она молчит, потому что это слухи, пока не доказано обратное. Сначала она спрашивает своего мужа об этом. Цзян Фэнмянь улыбается, вежливо и лаконично, говоря, что Цансе Саньжэнь ему близкий друг, и ей хочется верить в это. Она хочет верить, что мужчина, обещанный ей более десятилетия, не будет так ужасно и открыто выплёвывать ей предательство в лицо. Так грубо и порочно. А потом она впервые встречает её, женщину из слухов: с лицом взаправду нежным и живым; с глазами, которые близки к небылицам любовных поэм; с улыбками в великом множестве и разнообразии. Добрую, весёлую, дружелюбную. Юй Цзыюань оглядывается на своего мужа; и видит то, чего никогда не находила в отношении к себе, даже на одну тысячную долю; и недоверие обвивает её с точностью ядовитой змеи, вдоль её тела, сковывая всё её существо. Она видит, она знает, она презирает, когда её муж (её чжанфу, с которыми они поклонились друг другу; её мужчина, с которым она провела ночи, и чьего ребёнка носит под сердцем; её партнёр, который должен был смотреть на неё, или ни на какую другую женщину, хотя бы из клятвы) готов кланяться земле, по которой ступает Цансе Саньжэнь. Юй Цзыюань выходит, едва не сломав вторую дверь, когда сбегает от этого сахарного зрелища; мелодичный приятный голос той женщины неуверен в: я что-то не так сделала? И ей хочется вернуться, ей хочется драться, ей хочется бросить вызов этой женщине, и посмотреть, чего она ещё стоит из всех тех слухов о ней. Сколько в них истины? (И менее чем через год она вызывает её на бой; без правил, без судьей, без зрителей; и по какой-то причине несерьёзная личность Цансе Саньжэнь меняется, когда остаётся острота плавленого серебра, а колокольчики ясности звенят в её серьгах от дуновения ветра. И Цансе Саньжэнь достойна почестей и од, которые поют о ней; она идеальная, от макушки до кончиков пят; совершенная и непревзойдённая, будто созданная, чтобы быть на вершине с самого своего рождения. И Юй Цзыюань, по натуре гордая женщина, позволяет себе ощутить тошноту из-за собственного бессилия и чужого превосходства).

***

Тогда Цансе хотела быть ей сяомэйцзы, а сейчас не знает почему, но когда она победила свою саоцзы, ей показалось, что та проиграла нечто большее, чем самоуважение. Колокольчики ясности звенят в её ушах, теряясь среди её чёрных волос, когда она взирает на тяжёлые грозовые тучи в небе. Её разум не может очиститься так хорошо, как ей бы хотелось, когда дождь окутывает её, пропитывая безлично белые одежды (хотя Шуй-ге так часто хотел дать ей хотя бы одну полосу фиолетового — она отказалась, считая, что колокольчиков в её ушах более, чем достаточно, чтобы мир не начал присматриваться к ним). Она поднимает голову, закрывая глаза; проливной дождь охлаждает её, и она не позволяет своей ци согреть её; вместо этого, она позволяет воде очистить её мысли, вспоминая, как однажды споткнулась в холодные источники в Облачных Глубинах — и на этом дождь показался ей чуть-чуть теплее. Она разрешает слабой улыбке окрасить свои губы. Шицзунь никогда не говорила ей, что среди других людей бывает так сложно и непонятно. (Её шисюны и шицзе поведали ей, показывая шрамы, что некоторые люди могут быть недобры к ней, не объясняя своих причин; что могут использовать её, не понимая, что они делают или не желая понимать; тогда она впервые осознала, что была единственным ребёнком на горе шицзунь с чистой кожей). Внезапно её лицо было спрятано от дождя. — Вы можете заболеть, гуньян, — она смотрит на обычный тёмный бамбуковый зонт, узнавая голос мужчины, что держит его, стоя рядом с ней. Она, должно быть, совсем задумалась, если не почувствовала его присутствия. Или достаточно доверяла идее, что на территории её брата никто не решится напасть на неё. — Вэй-сюн, ты слишком опекаешь меня, — улыбается, наклоняя голову, едва ли чувствуя и половину своего обычного игривого настроения. Цансе видит себя утомлённой. — Я не хрупкая девушка, знаешь ли, — она бы стукнула себя по груди, по золотому ядру, в качестве доказательства своих слов, но может лишь покачать головой, вслушиваясь в колокольчики и их способность прояснять, вырезанную в заклинаниях. Они стоят вместе ещё пару минут, слушая ветер, треск молнии, удары грома и неистовый трепет капель дождя, разбивающихся об зонт. Её холодную ладонь окутывая тёплая, более шершавая, чем её, мягко, но настойчиво. — Цзян-цзунчжу расстроится, если вы промёрзнете здесь, — говорят ей, и она поднимает глаза на мужчину перед ней, — я буду винить себя, если с вами что-то случится под моим присмотром, когда я мог это предотвратить, — Вэй Чанцзе улыбается ей с добротой и заботой, ведя за собой и держа над ними зонт. Цансе Саньжэнь интересно, всегда ли у этого человека была такая приятная улыбка?

***

Лань Цижэнь никогда не испытывал отчаяния, которое он избегал с завидными ловкостью и опытом, пока, каким-то образом, его брат и Цансе Саньжэнь не сговорились за его спиной. (Ему также странно видеть, что его брат покинул свою жену, к которой он не подпускал никого, даже собственного младшего брата; проблема для другого дня). Прямо сейчас Лань Цижэнь не видел смысла впиваться своим взглядом ни в своего брата, который вёл беседу о музыке с Цансе Саньжэнь, поэтому он выражал своё недовольство четвёртому человеку их внезапного квартета — к сожалению, улыбка Цзян Фэнмяня может быть более неприступна, чем у его собственного старшего брата. Лань Цижэнь думает, что поседеет от всего стресса, который он получил от далёкой ночи три года назад, когда встретил эту проблемную женщину. На мгновение Лань Цижэнь подумал, что заставит её поклясться никогда не иметь детей. Он точно знает, что нет правила, запрещающего кому-то говорить, что тому или ному человеку нельзя продолжать свой род во благо разумного благополучия мира. Это можно было бы считать спасением всех орденов и будущих поколений. Внезапно в его лоб кинули скомканным талисманом. — Я отсюда вижу, что ты думаешь о чём-то вредном, Лань-дае, — воплощённое противоречие их двух тысяч правил улыбается ему чем-то, что мог выразить только настоящий демон. Его брат смеётся, пряча смех за глотком цветочного чая из Юньмэна. У Лань Цижэня дёргается бровь. — Мэймэй, — начинает Цзян Фэнмянь, положив на голову женщины руку, словно она была плоховоспитанным маленьким ребёнком, — прекрати дразнить Лань-гунцзы, — но Лань Цижэнь не обманывается, что этот мужчина на его стороне, когда замечает знакомый блеск в чужих глазах, — он, конечно, старше тебя, но ещё не состарился достаточно, — его старший брат снова кашляет и запивает всё чаем, — предлагаю тебе звать его Лань-лаоге. Лань Цижэнь ненавидит их, тем самым нарушая правила. Всех их. Включая своего очевидно смеющегося брата. — Ты прав, Шуй-ге! — соглашается это будущее настоящее Бедствие, падая в сторону колен своего брата, что было бы неприличным, не знай все присутствующие, что они кровные родственники, и, по какой-то причине, нечаявшие души друг в друге. Лань Цижэнь определённо не завидовал этим отношениям. Зависть противоречит правилам. — Лань-лаоге, а Лань-лаоге, — она смеётся, полулежа на своём брате и их столе, — ты ведь прочёл много книг? Я уверена, что очень много, неприлично много, что-то за гранью разумного… — Ближе к делу, — не шипит он, но близок к этому. Его и её братья развлекаются за их счёт. Он просто знает это. — Я добираюсь до сути! Так вот, какое бы ты имя придумал для моей чжинюй? Мир, на мгновение, сделал ему одолжение — остановившись. Его брат выглядит удивлённым, вряд ли также глубоко, как сам Лань Цижэнь, но очень схоже. Цзян Фэньмянь не поражается, мягко усмехнувшись выходке своей младшей сестры, которая попросила чужого человека, вне семьи, дать имя его дочери. Эти двое — выше его понимания. Тогда его брат задумчив, касаясь подбородка и неподобающе упираясь локтем в стол, ловит взгляды их гостей, зелёные листья шуршат на ветвях, когда: — Будет только справедливым, если Цзян-цзунчжу, в таком случае, даст имя моему будущему ребёнку. Именно так он узнаёт, что станет дядей; Лань Цижэнь так устал от них троих. Это был хороший весенний день в часах от начала лета. (Лань Хуан и Цзян Яньли — красивые имена для детей, которые слишком поздно узнали, кто дал им имена).

***

Ей дают подержать её племянницу лишь один раз, под покровом ночи и в запертых покоях её брата. У этой девочки самое очаровательной детское лицо, что она видела, когда она берёт её, а её брат рядом с ней, помогает ей держать свою дочь и держит её саму. Её племяннице четыре месяца, а ей только сейчас позволили прикоснуться к ней, посмотреть на неё: в тайне, в тишине, в темноте. Она думает, хотела бы она другого, хотела бы кричать всем и каждому, чья она сестра, какой мужчина будет всегда в вершинах её списков, потому что она полюбила своего брата больше, чем когда-либо испытывала к своими шисюнам и шицзе. Но она знает, что это навредит ему, его репутации, его клану; сделает его жизнь сложнее, так-так сложнее, если все узнают, что его сбежавшая мать родила дочь от другого мужчины — и Цансе не хочет доставлять ему ещё больше неприятностей, чем она доставила, незримым для себя образом, отравив его отношения с собственной женой. Цансе держит свою спящую племянницу, Цзян Яньли; её брат прислоняется своим лбом к её, измученный и печальный; она никогда не могла ничего скрыть от него с тех пор, как они встретились, верно? Как будто никогда не было тех восемнадцати лет, в которых они не знали друг о друге. — Инци, — шепчет она тише, чем когда-либо, наклоняясь к своей племяннице и запечатляя едва уловимый поцелуй, боясь, что кто-то заметит его; руки её брата сжимают её предплечья, когда они дышат ещё минуту в согласии, спрятанные даже от свидетельства луны. — Это было моим старым именем, — отвечает она на его неозвученный вопрос; ей кажется, что они прощаются. Что она чертит, будто ножом вдоль их вен, определённую границу в их отношениях, как бы ей ни была невыносима сама концепция о том, чтобы уйти, но… Она смотрит на ребёнка в своих руках. Эта малышка заслуживает более стабильных в своих взаимоотношениях родителей, без гуму, которая не может назвать её своей баобэй, балующая её выше, чем солнце в зените. Она закрывает глаза, крадя время у этой тесной ночи; через три минуты кормилица должна прийти за девочкой в её руках; её здесь быть не должно. — Твой баба очень любит тебя, — говорит она малышке, потому что знает, что её брат не сможет; его руки сжимается на её с достаточной силой, чтобы оставить синяки, — и я тоже очень-очень люблю. Она не думает, что может вспомнить, когда плакала в последний раз; возможно, ни разу с тех пор, как её шицзунь толкнула её сквозь облака; может быть, когда она увидела могилу матери и почувствовала то неприятное чувство, которое сердечная шицзе обозначила, как брошенность. Она смотрит на своего брата, который давит в себе столько необузданной тёплой любви, которую она чувствовала; только на неё, вместо всех остальных. А ведь у её геге самое блестящее сердце, с которым она сталкивалась. Возможно, она потратит всю свою жизнь, но найдёт способ снять то, что прокляло род Цзян; что обрекло её брата, её племянницу; она найдёт это нечто и уничтожит, чего бы ей это не стоило. Она сияет ему также ярко, когда он впервые назвал её мэймэй: — Я обязательно вернусь к вам. Она отдаёт ему свою племянницу и уходит до того, как слышатся шаги в начале коридора.

***

Луна освещает ей пустынные дороги, когда она смотрит на звёздное небо, а её останавливает знакомо-осторожное прикосновение к руке. — Гуньян, — и Вэй Чанцзе здесь, с ней, посреди границ Пирса Лотоса и тёмного леса, — разрешите мне отправится с вами. Цансе думает о своём сердце, переполненного тоской, и не думает, что хочет переживать холодные ночи в одиночестве. Она смеётся, разбито и горько, не стараясь утаить этого. — Я совершенно не понимаю тебя, Вэй-сюн, — отвечает она, находя его чёрные глаза, суровые и сочувствующие, — почему ты хочешь отправиться со мной, когда знаешь, что я не смогу вернуться. Не сейчас, не в ближайшие годы. Я даже не знаю вернусь ли я или умру, пытаясь. И ей говорят то, о чём бы она никогда не подумала, из тысячи причин до этого: — Я влюблён. Цансе Саньжэнь впервые находит себя ошеломлённой таким открытым признанием. Кажется, что кончики её ушей могут гореть, когда она выдавливает из себя неверящий смешок. Мужчина, который в другом бы мире, мог бы быть названным братом для её собственного кровного брата. Может ли она забрать у Шуй-ге такого важного человека, если уже ушла сама? Цансе качает головой. — Нет, ты не… пожалуйста, возвращайся, ты ведь знаешь, что Шу-Цзян-цзунчжу будет переживать, если к утру не найдёт тебя. Вэй Чанцзе легкомысленно пожимает плечами, сложив руки на груди. — Я редко могу проснуться в такую безбожную рань, чтобы он даже подумал об этом, — Цансе ловит себя на том, что фыркает, несмотря на то, что её сердце и душа продолжают кровоточить, — к тому же, я убеждён, что он будет спать спокойнее, если узнает, что с его сестрой всё в порядке. Она смотрит на далёкие огни в фонарях, которые никогда не гаснут вдоль вод рек. — Он сказал тебе? — потому что, о чём ещё она могла спросить. Вэй Чанцзе усмехается, и она находит этот звук обаятельным. — А-Мянь не смог бы скрыть это от меня, сколько бы он не старался, — и чужая фамильярность заставляет её рассмеяться.

***

Они уходят вместе. Она влюбляется в мужчину, что готов носить её на руках, выполнять любые её прихоти (в рамках разумного, милая, — закатывает он глаза, когда уводит её от убеждения путешествовать на свирепом буйволе) и который заставляет её смеяться так много, что у неё болит живот. Он просит её выйти за него замуж, когда они все в грязи, трупной крови, пропахли нечистотами, еле выжили, а ближайший храм в трёх ста ли от них, потому что они осквернили чью-то древнюю гробницу в её поисках снятия проклятия. Они женятся в свидетельствах сумерек и пожилого монаха в каком-то богом забытом месте на краю цивилизации, где из красного это подаренная селянами на двоих лента. Это было сказочно.

***

— Ах, а-Мянь всё-таки убьёт меня. Хотя, признаюсь, я был уверен, что это будет из-за моей ужасной шутки в самый неподходящий момент. — Может, сбежим? — Любовь моя, мы уже в бегах. — Тогда просто не говори ему. Шуй-ге иногда может быть таким странным и цепким. — Ты хотела сказать: одержимым и властным? — Эй, ты вообще-то так говоришь о своём цзунчжу! — Более того, мейнью, я говорю так о своём шурине. О боги, а-Мянь мой нейсюн… будет милосерднее, если я сам прыгну в реку с камнем в руках. — Не переживай сильно, милый. Не может же он оставить своего вайшэна без отца. — Что? — Что?

***

Вэй Ин рождается в конце тёплой осени, в лёгком касании озноба грядущей зимы; он рождается с улыбкой и глазами своей матери и неконтролируемыми волосами своего отца; он рождается, когда зрят звёзды и журчат ручьи. Он рождается любимым и рождается от любви; он рождается, чтобы попасть в объятия своих родителей и принимать их слёзы счастья; он рождается, чтобы быть любимым сыном, обожаемым племянником, дорогим средним братом между лаской своей цзюбяоцзе и защитой своего цзюбяоди. Он рождается с тяжёлой судьбой, высеченной в небосводе, но с несгибаемой волей, способной созидать великое. Вэй Ин, Вэй Усянь, Илин Лаоцзу — это очень-очень многое в недалёком будущем, полного фиолетовых лотосов, бархатных или жестоких рук, ледяных облаков, потерь от огня солнца и гнили трупов на его подошвах. Но сейчас, Вэй Ин — это маленькое сокровище своих родителей.

***

Цзян Яньли рождается в семье, в которой ожидали наследника, а не её; Цзян Яньли рождается в семье, состоящей из отца, который находится всегда так далеко, и так близко между тем, как она растёт, а у её мамы увеличивается живот; Цзян Яньли становится старшей сестрой, когда в свои четыре года держит своего диди, и ей кажется, что остальной мир выпадает из её фокуса. Её младший брат — чудесен. Это аксиома, которую она будет утверждать с той же естественностью, что всему живому нужна пища, небо ярко-голубое, а её диди — весь её мир. Цзян Яньли не знала, что такое любовь до того, как судьба не решила познакомить её с её радостью, её гордостью, её отрадой — Цзян Чэном. Внезапно, всё прошедшее оказалось таким незначительным. Ни разочарование матери в её слабом теле, ни безразличие отца. Ничего не было важнее её младшего брата. — Я люблю тебя, — говорит она своему диди в их первую встречу; краем уха она слышит ворчливое непонимание своей матери; может быть, её воображение подбрасывает к её ногам одобрение своего отца. Когда проходят зимы, лёд пытается укусить их реки, а её слабое тело тонет и выныривает, хотя бы раз из холода, из лихорадок — она знакомится с друзьями своего отца. Это мужчина с растрёпанными волосами, карими глазами и одарённый слабостью к странным шуткам; это женщина, самая красивая из всех, что она встречала до и встретит после, с глазами, как серебро или белое золото, и смехом, который она полюбит в исполнении другого человека; это мальчик, немногим старше её брата, у него глаза женщины и волосы мужчины — у него есть её слабое сердце, когда он улыбается ей, встречая серый с жёлтым. Цзян Яньли любила один-единственный раз, не задавая никаких вопросов себе или миру и не требуя никогда ничего взамен. Это был второй раз.

***

Когда его мэймэй возвращается, требуется всё сила его убеждений, чтобы не броситься к ней, не обнять, не сказать, как он скучал, не попросить никогда больше не уходить от него так надолго. Цзян Фэнмянь не делает ничего из этого, и часть его души чуть трескается от этого. Вместо этого, он пожимает руку своему мэйфу, некогда лучшему другу, некогда почти шиди — Вэй Чанцзе не притворяется, когда чуть сгибается в коленях от боли в руке, беспокойно приветствуя его рукопожатием, хлопая по плечу второй рукой. — Хорошо выглядишь, — говорит он своему зятю и наслаждается его паникой, так явно написанной на его лице. Он позволяет уголку губ растянуться чуть дальше, его лучший друг скромно вздрагивает, словно меж его рёбер оказался вражеский клинок. — Поздравляю с женитьбой. Вэй Чанцзе осунулся, шагая назад за улыбкой, которую он выучил явно у своей цицзы, угловатой и смущённой: — Да-а, это было так спонтанно, — глаза смотрят куда угодно, только не на него. Цзян Фэнмянь избавляется от улыбки, подражая своему отцу, зная, сколь многих его сверстников из клана эта редкость может пугать: — Значит, ты был против? — он сдерживает смех. — Я? — поворот головы в его сторону, колокольчик ясности, свисающий с чёрного пояса, звенит между ними. — Никогда, я люблю её! — тушуется, краснота ползёт по чужим щекам. — В смысле… Цансе, его замечательная и невообразимая сестра, исключительно похорошевшая со временем, выглядывает из-за спины своего мужа, встав на цыпочки и положив свой подбородок на чужое плечо; её пальцы сжимают чужую одежду, и Цзян Фэнмянь просто знает, что она хочет броситься к нему также сильно, как он к ней; они встречаются взглядами, жёлтый и серый, и улыбки — это нечто, что они никогда не могли остановить. — Хватить мучить моего мужа, Цзян-цзунчжу, — и титул режет сильнее, чем когда-либо ранее, — я не оставила ему выбора, кроме как полюбить меня. Он вполне может себе это представить, ведь его младшая сестра это чудо, о котором он бы не осмелился молить богов. О, и он так любит её, что это губит. Цансе улыбается ему; только для него, где проскальзывает нежность, которую разделяют лишь они между собой; она держится за своего мужа, чтобы не переступить все черты, что они провели, когда её голос произносит: — Есть кое-кто, с кем ты должен встретиться, — ему приходится физически заставлять оставаться на одном месте и удерживать руку на противоположном плече Вэй Чанцзе; это так-так сложно: быть столько близко и не иметь шанса прикоснуться; — я оставила его с чжи-кхм-Яньли, — они трое игнорируют оговорку, упавшую в воду меж зелёных стеблев лотоса, в которой Цансе почти назвала дочь клана Цзян своей племянницей. Цзян Фэнмянь встречает своего вайшэна, своё второе сокровище (не пятое; голос его отца говорит, что если его дети полюбят его, то они умрут), и ему приходится остановиться в середине пути, в открытом коридоре, откуда видно, как его дети играют со своим двоюродным братом. Их смех достаточно громкий, чтобы пролететь и отразиться от водной глади, поразить его разум, его душу; это то, что он хочет запомнить и увековечить в своей памяти. Он думает, что чувствует яд, пробирающийся по его телу, потому что, неожиданно, ему нечем дышать, и он… — Шуй-ге, — шёпот для его уха; Цансе держит его руку в своей, когда он тяжело опирается на деревянный столб навеса; Вэй Чанцзе прямо за его мэймэй, обеспокоенный и напуганный, и он чувствует кровь на кончике языке. — Смотри на меня, — шепчет Цансе, всё ещё так близко, и ему легче, намного-намного легче притвориться, что вся его любовь отдана лишь ей. Он смотрит в серебро и обещает себе, в сотый раз за последние шесть лет жизни своей нюйэр: он имеет шанс проявлять любовь лишь к этим глазам. Ни к идентичным своим, ни к воспламеняюще фиолетовым, ни к тёплым карим. Ни к кому другому, если он не хочет оставить своего сына разбираться с участью наследия столь же рано, какова была его доля. Его ладонь скользит по нежной загорелой коже щеки своей мэймэй, она всё такая же приятная, как он помнит. — Я скучал по тебе, — признаётся он, и тяжесть опадает с его плеч; его друг не скрывает закатывания глаз, когда отворачивается, чтобы дать им уединение, но не отходя, чтобы прикрыть их с одной из сторон; ему кажется, что он ловит оттенки насыщено-фиолетового за поворотом, но не может быть уверен, когда ему стало так неимоверно легче просто существовать. Цансе смеётся, рискуя ещё одним мигом, наклоняясь к нему ближе, и вверяя ему, куда более тихое: я тоже. Я тоже скучала по тебе; я тоже хочу быть рядом; я тоже люблю тебя, — всё и ничего сразу. И потом отстраняется, и её рука исчезает, и мир снова напоминает о себе, когда она кричит: — А-Ин! — и дитя с улыбкой оборачивается, он так похож на свою мать, что это даже страшно (Цзян Фэнмянь думает, что Лань-чжанмэнь точно бы мог быть на грани отклонения ци, если бы это увидел). — Подойди на секунду, есть тот, кого ты должен увидеть! Трёхлетний мальчик бежит к ним, и красные ленты следуют за ним в своём великом множестве: от неудачи, от сглазов, от неуклюжести, повязанные на руках, ногах и в волосах; босые ноги стучат по их полам, когда ребёнок, не зная значения слова остановиться, врезается в своего отца; Вэй Чанцзе, явно ожидавший подобного, легко ловит сына, оборачиваясь с ним полукруг и поднимая на руки. Ребёнок смеётся от своей выходки, открыто и явно, счастливый и озорной. Мэймэй легко целует мальчика в лоб, перенимая его внимание и указывая на него рукой, представляя его, как друга семьи. А-Ин улыбается ему, и любая нежность летней зари меркнет с ним, и любая красота мелодий странствующих музыкантов не равняется с этим высоким голосом: — Привет! — тогда Вэй Чанцзе, вздыхая, напоминает сыну, чтобы тот обращался ко взрослым с уважением. Цансе улыбается, пересекаясь с мужем взглядом. А-Ин машет ему рукой, считая, что отец имел в виду эту часть приветствия. Цзян Фэнмянь уже любит этого ребёнка. В конце концов, это настолько легко.

***

Вэй Ин неуклюже обматывает одной из своих лент руку мужчины в фиолетовом, который любезно протянул ему её по первой просьбе. — Она от грусти, — объясняет он мужчине, похлопывая по сделанном узлу, и смотря в уставшие жёлтые глаза. Этому мужчине эта лента нужнее, чем ему. Вэй Ин просто знает это. Мужчина улыбается ему, Вэй Ин считает, что он справился со своей задачей — так ему сказал папа.

***

Когда они находят это место; ответы, которые сбегали от них чаще, чем птицы с земель Не в начале холодных вьюг; их провожала зима. В пятнадцати лунах от её встречи с братом и в трёх от четырёхлетия её сына. Зацепка ведёт от лесов к глухомани, от песков к степям, по всей стране, иногда перебегая границы. Они хватаются за соломинки, ища-ища-ища истину о том, что случилось чуть меньше пяти столетий назад, когда один из Цзяней совершил нечто ужасное (и они находят эхо истории; и её мужу достаточно плохо, чтобы ей пришлось поддерживать его; проклятие так сильно, потому что его наслал человек с той же кровью, из ненависти, из отчаяния, из безумия и боли.) Они добираются туда, где небо не бывает синим, а красные облака украшают окоём; где проклятия встречаются с демонами, где тёмная энергия пьянствует на костях глупых и смелых, где есть печати, похороненные и древние. Эта не та битва, которую они могут выиграть. Это не тот уровень, которого могут достигнуть смертные, несмотря на все навыки и опыт, что они могли принести с собой; не взирая на их подготовку, на их планы, на их мечты о шансе; не соглашаясь с их желаниями. Иногда одного или двух человек не бывает достаточно, чтобы победить нечто, выстроенное на столетиях, принесённых ею жертв: из нелюбви, из духов, из крови, из непролитых слёз. Из трагедии и боли, что слизывало проклятие, и благодаря чему обрело свою дефектную форму. Цансе Саньжэнь поняла, что не выберется отсюда живой, когда её муж умирает первым с извинениями, застывшими в горле; когда его кровь пропитывает её белые одежды, когда её переполняют отрицание, неверие и гнев, который она никогда не испытывала ранее; это существо отняло у неё, у её брата, у её племянника и племянницы столь многое. Она смеётся сама себе, когда выблёвывает кровью, вместе с чёрными сгустками и кислотной желчью, а её тело почти разорвано пополам; ей кажется, что она видит свои кишки — и она действительно издаёт смешок, один, затем второй; небеса такие чёрные, такие нарочитые, без единой звезды, которую она могла бы просить рассказать её брату о том, что случилось; передать богам её мольбы позаботиться о её сыне — но здесь нет никого, кто бы услышал её; только она, смерть мёртвых и безнадёжье едва живого. Она встаёт, потому что это то, что она пообещала себе; то, чего бы никогда не одобрил её брат; то, почему умер её муж. Она убьёт это существо ценою всего, что у неё есть. Возможно, однажды, её баобэй сможет простить её, что она оставила его одного.

***

Цансе Саньжэнь умирает в битве, которую вряд ли мог выиграть кто-либо, кроме Бессмертного; она уходит в одиночестве и с сожалениями, без сияния славы и канувшая в неизвестностью; ровно, как любой ученик Баошань Саньжэнь, покинувший гору.

(Цзян Фэнмянь оборачивается в середине разговора со своим заместителем, когда ему чудится тонкий перезвон маленьких сережёк-колокольчиков; на недавно распустившийся лотос села серо-серебряная стрекоза; пожаловавшая тишина не приносит ничего, кроме смуты, когда в прозрачной реке нет ни единого движения.)

***

(Очень давно чума разума пришла по течению рек; очень давно мужчина, что никогда не был хорошим человеком оступился ещё больше; очень давно один человек навлёк на себя и весь свой род проклятие. Его дочь ненавидела его так глубоко, как когда-то любила; она ненавидела-ненавидела-ненавидела; ровно, как и своего сына, или точнее младшего брата. И её душа исказилась, её душа не могла найти покоя, её душа прокляла себя, своих предков и своих потомков. Не люби своих детей, своих родителей — или умрёшь. Возможно, душа ненавидела своих отца и сына, но любила брата).

***

Лань Цижэнь не знает, что он делает здесь, хватаясь за рисовые крошки, разбросанные Цансе Саньжэнь и её мужем, когда тратит все четыре сезона, чтобы найти их. Лань Цижэнь должен быть в своём клане, заботиться о двух племянниках, быть, и боги действительно ненавидят его, Лань-чжанмэнем, ходить по краю собственного здравомыслия в разговорах со старейшинами и их бесконечной брезгливости к нему. Лань Цижэнь должен быть фуцинем, чем шуфу, для двух детей, не смотреть в сторону своей сюнцю, и обходить десятой дорогой тропу к уединению его сюнчана. У него так много дел, с которыми ему надо балансировать на линии пропасти, держа в одной руке свои обязанности, а в другой свитки с правилами от их стен. (Но Цзян-цзунчжу, Цзян Фэнмянь — больше в роли брата, чем лидера другого ордена — пришёл к нему за помощью; явился из беспокойства и тревоги, которые он не видел у своего брата с тех пор, как тот встретил свою жену; с тех пор, как всё пошло на перекосяк, как ложь открыла их двери, будто была здесь всегда, как мания — была единственным, что Лань Цижэнь видел в золотых глазах своего брата. Лань любят один раз? Что за вздор. Это не любовь.) Разложение заполняет его ноздри, когда он подавляет своё инстинктивное желание закашляться; небо мрачное и ненормально красное, пугливые вороны покинули объедки, когда появился единственный живой на многие ли вокруг; его ноги наступают во что-то, о чём он не хочет знать. Он отпускает сжатые челюсти, морщась; кажется, его подбородок немного дрожит; он повторяет мантры правил их клана, снова и снова; и снова; когда опускается перед мёртвыми на одно колено. Нет лица, которое он мог бы опознать, нет остатков одежды, что могли бы подсказать ему хоть что-то: доказать ему, что он ошибается. Но он знает меч, что одиноко воткнут в нечто схожее с чёрным камнем (мёртвым проклятием, окаменевшим и полным тёмной энергии); он знает другой меч, что встретил в семнадцати шагах от этого места, рядом с мужчиной в фиолетовом, менее затронутым падальщиками; он знает эту серьгу из маленьких колокольчиков, оставшуюся на месте только потому серебро запуталось в чёрных волосах (возможно, вторую серьгу утащили вороны; падкие воры всего драгоценного). Он делает ещё один вдох, слабый и резкий; его руки стараются поправить то малое от тканей, что осталось, пытаясь дать ей более умиротворённые вид, не столь сломанный, не столь бездыханный — это бесполезно. Гниль от разложения прилипает к его коже, и это столь омерзительно, что его едва не тошнит; он закрывает глаза, отворачиваясь, повторяя-повторяя-повторяя правила. Он снимает единственную серьгу, стремясь не замечать кусок плоти, что ему приходится убирать с застёжки — его всё же рвёт желчью, когда он находит тёмно-синее небо, а не красное. Лань Цижэнь устраивает похороны, сжигая тела и бумажные деньги; он не хочет и не может судить о том, что от ребёнка, который должен был быть со своими родителями, не осталось ничего, потому что его крохотное тело разорвали голодные твари; он возвращается более бледным и уставшим, чем мог себя когда-либо почувствовать. Лань Цижэнь не может вернуться в приятную прохладу Облачных Глубин; не сейчас; не без ещё одной остановки среди липкого влажного воздуха Юньмэн. Лань Цижэнь безучастно изумляется, что его руки не дрожат, когда он возвращает два меча и одну серьгу в место, которое должно быть домом для павших. (Он может лишь малодушно верить, что больше никогда не пересечётся с такой глубинной скорбью другого человека.)

***

Колокольчики ясности в его руке. Они холодные и немного смятые по краям, полные царапин от когтей или клювов птиц. Они отражают лёгкий утренний рассвет, который медленно переходит в зенит, пока он смотрит на них. Они немного грязные и хрупкие. Кажется, прошёл не один час с приходом Лань Цижэня, и его последующим уходом; погода сегодня невероятно ясная и безоблачная, тёплая и с приятным ветром; зелёные листья шелестят на другой стороне пирса, отражая звук вдоль воды.

Как давно он здесь стоит?

Колокольчики ясности в его ладонях; её колокольчики, которые он приказал сделать на заказ; те, которыми она хваталась перед тогда-ещё-не-своим-мужем и братьями Лань; они холодные.

Почему он здесь?

Они холодные. (— Я нашёл их, — говорит голос Лань-чжанмэня, более безличный, чем когда-либо, далёкий и отстранённый; на ладони оставляют серьгу его мэймэй, — и упокоил их души). Холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные-холодные…

***

Когда Цзян Фэнмяню сообщают о смерти его сестры не было слёз или криков, земля под ним не рушится, а свет не гаснет — просто мир перестаёт существовать. За один миг. За вдох.

***

И всё накреняется.

***

Он не помнит, как дошёл до целителей; не помнит, в какой момент всё стало на вкус, как кровь; не помнит, почему решил спасти себя. А-Ли. Его маленький лотос, есть так много слов, которые он хотел бы ей сказать, если сегодня его последний день. Он бы хотел сказать ей, что её глаза красивы, а её спокойствие восхищает его. Он бы хотел сказать, что гордится ей, что она великолепная старшая сестра для своего младшего брата, чуткая и заботливая. А-Чэн. Он так юн, но мог вырасти, забыв его, как далёкого человека, который был его отцом. Но он так-так молод, и на его плечи будет свалено столь многое, это несправедливо. Он не может поступить так со своим сыном. Мэймэй, ты была бы так разочарована, если бы я присоединился к тебе и а-Ину сейчас, верно? Цзян Фэнмянь кашляет кровью, игнорируя панику своих лекарей, лишь говорит: фужэнь — ни слова. (Следующие годы, десятилетия, ему приходится принимать успокоительное ежедневно дважды в день. Всю свою жизнь. Боль не утихает.)

***

Вэй Ин — это пыльное имя, убранное в самый дальний уголок его разума, для него одного. Вэй Ин — это дитя мрачных улиц и ярких улыбок; это свет в ответ на крохи, что он получает, когда просит об остатках еды; это интуиция, которая спасает его чаще, чем должно быть, когда день за днём он встречает преграды, и учится перешагивать через них. Вэй Ин — один из многих сирот в городе, забытом даже богами. Он растёт на историях путников-торговцев о величии и силе заклинателей; растёт на предостережениях, добрых в действиях, но злых в словах, женщин среди ночных улиц с единственным красным фонарём; он растёт на байках мальчишек выше него, когда они собираются в зимы, чтобы поделить единственное, что им не жаль — тепло. Его мир состоит из густого голода, избитого холода и вельможного одиночества. Эта не та жизнь, которую он выбирал (он даже не может вспомнить, как он оказался здесь), но та, что он имеет. Вэй Ин не жалуется; никогда более; не тогда, когда знает, что жалоба — худшее, что он может сделать в подобном месте. Он выучил этот урок. Не все люди, которых он встречал, могут знать о добре. Его дни едины между собой, лишь чернея и светлея в его памяти, когда он большую часть года знаком только с тяжёлыми серыми тучами, теряющимися за горами во мгле и красноте. Ему рисовали вполголоса слова: никогда не приближайся к Могильным Курганам, если хочешь ограбить часть следующего рассвета. Он запомнил с первого раза, когда увидел гончих, жадных и тощих, терзающих труп ребёнка, которого он знал; псы оглянулись на него — и он бежал; ускользал и петлял от их носов, их более быстрых ног, их рычания прямо за его спиной. Конечно, бывали плохие времена, очень плохие времена и ужасные времена. Вэй Ин может не знать, сколько ему лет, а лица его родителей растворились в памяти легче, чем мнимый коричневый порошок, который девочки с одинаковыми глазами называли сахаром — но его жизнь не то, что даётся легко. Собаки — это твари, произошедшие от демонов; его кровоточащие ноги тому подтверждение; он смог сбежать только потому что оставил в яростных челюстях часть себя, и не поворачивался, роняя длинный красный след. Они приходят к нему во снах, как будто ему мало слышать лай в каждом громком звуке. Они существуют в тенях, когда он держится тёмных стен зданий, не дыша, и не позволяет себе дрожать от холода или усталости, выжидая. Зимы — это испытание, присланное забрать самых слабых, но никогда не бесполезных или не дорогих, никогда; он потерял многих друзей от снегов и морозов; это были кашель, жар и боль, когда ему рассказывали об этом; он помнит, как его друг, немногим старше его, просил дать зиме похоронить его, потому что он устал от боли. (Вэй Ин помог ему; его руки дрожат, если он подумает об этом; его пальцы на чужой шее и нет никакого сопротивления.) Снега учат его многому; они также прячут многое для тех, кому это нужно; ночная зима и плотные сугробы умеют хранить тайны. Голод — это та единокровная семья, которая осталась; он находится от облаков до звёзд, от редеющей зелёно-жёлтой травы до распускающихся почек, от нового к старому и обратно; он то, что олицетворяет жизнь. Одетый в чёрное, забирающий с собою тела, где кожа натянута на сломанные кости, и высыхающий зной красным пятном. Голод под ногтями, за глазами, в сердце, над душой — это всё, что можно знать, когда он единственный верный союзник во всём. Голод руководит, подчиняя так легко, словно он всегда был рядом, стоя строго между жизнью и смертью и не предлагая выбора, ставя перед фактом: ешь или умри. Бескомпромиссный и беспощадный, но также обыденный и знакомый. Боль — это дремучая частая пища, которую можно найти беспризорнику; она улыбается с улыбкой матери и обнимает с желанием перекорёжить всё, что осталось. Боль приходит от брошенности и безразличия, от других людей, равных, младше или старше его по возрасту; боль приходит от обмороженных пальцев в один сезон и стёртых стопах об раскалённую землю в другой; боль приходит, когда не остаётся никого, когда есть только понимание себя и отсутствие видения того, как это должно закончится. Боль учит его первым песням, которые он никогда не произносит, глотая и никогда не жалуясь, как бы не было тяжело. Она же научила его улыбаться вопреки всему. Недоверие — это то, почему он ещё дышит. Есть так много плохих людей, чьи желания ужасны и полны намерения причинить боли; он учится избегать их первыми, лишь догадываясь, что им нужно от него (ничего хорошего, это эгоизм и жестокость, не более). Он избегает женщин с духами, заглушающими запах крови; и мужчин с обманчиво добрыми словами. В мире из проулков, беспросвета и тишины — ты не можешь доверять никому. Вэй Ин знает все основы своей жизни, жонглируя ими с грацией профессионала, и никогда не видя чего-то дальше. Вэй Ин не имеет амбиций и, возможно, это единственная причина почему он пережил всех, кого знал к этому дню. К дню, когда мужчина в дорогом шёлке из фиолетового и тёмно-серого, приходит за ним; в конце торговых дорог и города, что кто-то считает проклятым. К дню, когда снег привычно жалит его кожу, а лёгкие обжигает холодный воздух; слишком раннее утро, чтобы люди зашевелились к выходу; с заброшенными домами, когда солнце только лилейно похлопывает крыши; когда он улыбается, мягко и приятно, как нравится людям, но следит за каждым движением незнакомца. К дню, когда он впервые за долгое время, сколько себя знает, поверил кому-то. У мужчины глубокие жёлтые глаза, печальные и грустные; у мужчины улыбка: настоящая, траурная, хрупкая; у мужчины гладкий голос, чью дрожь могли бы миновать очень многие, но не Вэй Ин. — Здравствуй, — говорят ему, и Вэй Ин думает, что слышал когда-то этот голос; в его сонном разуме мелькают красные ленты, что он потерял давным-давно; — я… — нашёл тебя, такое тихое с придыханием, что он мог бы пропустить это, не ища каждый звук, — я… моё имя Цзян Фэнмянь, и я, — вздох, более осознанный, не такой скрытый, как мужчине хотелось бы, — друг твоих родителей, — ещё раз улыбка, химерно истончённая и немощная, которую он никогда не видел; но посреди всего есть нечто похожее на облегчение, масштабов которого он не в состоянии постичь. — Вэй Ин, я рад, что ты в порядке. Я счастлив, что ты жив. И Вэй Ин мог бы сказать, что мужчина ошибся; мог бы сказать, что тому не следует так рыскать в поисках кого-то и давать шанс другим обмануть его, не спрашивая чужого имени; мог бы сказать, что никогда не слышал этого имени. Вместо этого он позволяет прилипчивости от сладости невесомой лжи миру и самому себе соскользнуть с губ, к чему-то отражающему самого мужчину: утомлённому. — Рад знакомству, — отвечает он, наклоняя голову чуть вправо, щуря серые глаза, и это, кажется, заставляет в мужчине что-то сломаться, потому что Вэй Ин обнаруживает себя в крепких, но не болезненных, объятиях. Его первой реакцией был побег, но он устал бороться с каждой секундой, измучился выживать вопреки или на зло кому-либо. Он слышит исключительный звон колокольчика, привязанного к поясу мужчины; наверняка, изделие из настоящего серебра, доступного ранее только в его воображении. Ему становится спокойнее, когда он вслушивается, дыша тем же ледяным воздухом, едва способный сжать пальцы в руке или ощутить чувствительность своих ног. Вэй Ин сдаётся в сторону другого человека (может быть, это его первое объятие в эту зиму; все из прошлого уже ушли с метелями предыдущих стихий), пряча свою голову со спутанными кудрями в одеждах мужчины; он думает, что видел ранее меч с левой стороны мужчины, более искусный, чем у бродячих-заклинателей, что он уловил мимоходом; он дышит, от мужчины исходит цветочный запах неизвестных ему растений и жар от чужого тела. И ему за долгое время тепло.

***

Цзян Фэнмянь едва помнит последние годы своей жизни, такое может происходить, когда он всегда на грани отклонения ци и одной ногой в могиле, каждый день, каждую ночь — это неподъёмно. Это скорбь, которую он может выразить большим, чем поместить мечи своих друга и сестры в зал памяти погибшим ученикам (не в зал предков, как бы он того хотел); это красная лента его племянника, которую он эгоистично сохранил вместе с серёжками в форме колокольчиков, всегда рядом с ним, перевязанные вместе во внутренних карманах его одежд; это его новые и непрекращающееся ссоры с женой, которые он даже не может вспомнить, выпивая чай с большей дозой успокоительных трав, потому что его главный целитель действительно переживает за него и каждый день на грани непочтительного восстания, когда слышит супружеские разногласия (у него хороший врач, и преданный клан, который берёт на себя чуть больше самостоятельности, пока их беспомощный глава не может не скорбеть). Цзян Фэнмяня не может надеть ничего белого, чтобы показать это миру, из соображений приличий, безопасности клана и политики всех Орденов. Цзян Фэнмянь может ощущать, что проходят годы, по тому, как он побывал на трёх или пяти ежегодных дискуссионных конференциях — он не может вспомнить, они такие неважные, как бы он не пытался заставить себя сосредоточится. Вот в чём проблема его лечения и назначенных лекарств: он перестал чувствовать хоть что-либо; и ему кажется, что даже Лань-чжанмэнь обеспокоен его равнодушием с бесплодной улыбкой. Поэтому он старается отмалчиваться в большинстве всех своих разговорах, как внутри семьи и клана, так и вне его пределах. Он может заметить, что власть переходит в руки его жены и с радостью передаёт ей свои полномочия, когда она кривит губы в раздражении, когда она явно хочет сказать что-то о его поведении, о его трауре, на который он не имеет права в глазах мира, но сдерживается — он слабо благодарен ей за милости. Он пьёт лечебный чай, намерено теребит свой колокольчик ясности и наблюдает за стрекозами, когда ему приносят первую крохотную нить надежды; невесомую, как смех его мэймэй, как привязанность его Вэй-шиди; ему приносят красную ленту, заговоренную ци его сестры, и он, будучи слабым человеком, пускается в погоню за дикими гусями, длиною в годы. (Вряд ли во всей Поднебесной есть кто-либо, кто не слышал историю о том, что лидер ордена Цзян ищет сына своих друзей. Своего сына от любимой женщины, — шепчут с иронией знающих людей, уверенные, что никто бы не стал поднимать столько пыли и шума из-за случайного ребёнка, если там не было скандала. Мир пишет истории о влюблённом мужчине, вынужденном оставаться в неприятном браке со сварливой женой. Ещё более чёрные языки пророчат в клевете, что лидер ордена Цзян ищет этого ребёнка, чтобы тот смог заменить свою мать в тёплом теле при постели — и не говорите подобного в присутствие нынешнего действующего главы ордена Лань, за такое вам могут отрезать языки.) Снега встречают его, когда он возвращается в город Илин, будучи здесь четырежды за последний год; он бредёт без цели, оглядываясь на красное небо, думая отправиться в места слишком опасные для одиночного путешествия без очищающий песен Лань; если он отправиться, то с его повреждённые меридианами, встретит свой конец, сделав один вдох. Он заходит меж улиц, грязных и пахущих, крадучаясь от рассвета и собственной свиты. Он думает, что если умрёт, то пытаясь найти своего племянника, когда что-то заставляет его оглянуться. (Ему кажется, что это похоже на руку его мэймэй). Цзян Фэнмяня встречает серебро. Ровно как и в первый раз, как почти пятнадцать лет назад, как целые жизни назад — он видит её его. Он смотрит, смотрит и смотрит, не решаясь моргнуть; он думает, что ему нужно сделать вдох, сделать шаг, сделать хоть что-то; он видит лицо своей сестры и спутанные кудри своего названного брата. Вэй Ин, сын его мэймэй, его вайшэн, улыбается ему (не так искренне, настороженно по отношению к незнакомцу; а-Ин не помнит его, и это морит его сердце; и он счастлив, он так счастлив, что это похоже на стихийное бедствие), и он делает шаг к ребёнку. Когда а-Ин в его объятиях, ему кажется, что та скорбящая и тяжёлая часть, то, что сделало его любовь к Цансе слишком явной, то, что Вэй Чанцзе в шутку называл одержимость — снова открылось. Цзян Фэнмянь знает, что ему не будет позволено обнимать это дитя так крепко, как сейчас, пряча от всего, что забрало у него Цансе; знает, что ему придётся сделать многое, чтобы не показать своего очевидного и вопиющего фаворитизма; знает, что ему нужно отправить несколько рабочих писем, в том числе личное для Лань Цижэня, что надо организовать слуг, воспитателей, учеников, что надо дать знать лекарям, что этот мальчик в той же категории важности, что и его собственные дети, и ещё столь многое. Но прямо сейчас, даже не уверенный что а-Ин услышит его, Цзян Фэнмянь давится беззвучными слезами в: — Спасибо, что ты жив.