История весенней Музы

***

Весна — прекрасное время начать все с чистого листа. Морозный воздух сменяется на тёплый, наполняющий лёгкие морским бризом, лесными тропами и цветущей сиренью. Птицы бесконечно заливают окружающую территорию своей симфонией, что с уверенностью не уступит ни одной песне, выпущенной за все существование человеческое. Солнце — радуется, покрывает город золотистыми лучами, что в ту же секунду нагревают все поверхности до накала. Школьники — досиживают свои последние уроки, ведь скоро настанет оно — долгожданное лето. А Сонхун что? Сонхун только и делает, что изо дня в день катается в художественное училище на старом задрипанном автобусе, среди местных жителей называемым легко и просто: «2Д». Нет, он совсем не ученик, каникул у него не бывает, ровно как и отпуска. Сонхун — преподаватель. Знаете этих занудливых учителей, что считают себя Богами искусства, будто им по силам превзойти знаменитого Леонардо да Винчи или того же Пикассо, что славится своими довольно-таки абстрактными полотнами, которые многие не в состояние понять. Сонхун совсем не такой. Он не подойдет к своей подопечной из-за спины и не скажет, что у этого винограда из натюрморта нет эмоций. И дабы их получить, она обязана переместить одну виноградинку вправо, испортив всю композицию и задумку, только потому что учитель так видит. Можно ли считать, что «искусству» можно обучать? Но ведь если делать все по шаблону, по заданным кем-то очень давно стандартам, пропадёт индивидуальность. Искусство — для каждого своё. Любое творчество ценно. Вот только проблема заключается в другом, чей-то глаз определённо будет радоваться, только раз взглянув на твоё полотно, а чей-то задёргается, будто у него начался нервный тик, и ему захочется закрыть данную картину черной тканью и не показывать никому. Дело вкуса. Но это не значит, что все люди подходят под второй вариант. Каждое «искусство» находит своего «ценителя». На экране телефона красуется прекрасная дата: 21.05.21. Май. Поистине неповторимый месяц, наполненный особыми нотками лёгкости и забвения. Ты забываешься. Забываешься в своих мыслях, погружаясь в окружающую среду. Сливаешься с пением птиц и тёплыми дуновениями несильного весеннего ветерка. Смеёшься вместе с детьми на площадках и творишь. Вдохновение приходит с первыми лучами, погружая тебя с головой в свой красочный мир, наполненный исключительно яркими, даже в какой-то мере пестрыми, тонами. Заволакивает в неоновую траву, что растёт в ближайшем парке на нетронутой никем лужайке. Без мусора и грязи. Настоящий живой уголок. Становишься частью неба, но не тёмного и мрачного, с россыпью звёзд и огромной Луной, а глубокого голубого, вместе с огромными, рассекающими синюю лагуну, плюшевыми облаками, что так неторопливо плавают по бескрайнему небу. Кажется, воздушные белоснежные массы так близки — протяни руку и схватишь сахарную вату, будешь комкать ее в руках, запоминая наощупь, потому что в скором времени она растворится, как сахар в горячем чёрном чае. Каждая из них образуется в фигуру: будь-то маленький бегемотик или размашистая ива. Иногда облака собирались в порталы, так называемые врата, через которые не терпится пройти и увидеть, что же они скрывают там. Что же таится за такими, казалось бы, нежными и безобидными белыми воротами. Может, там Рай? А может, все такое же небо. Нужно лишь пройти и тогда вопросов точно не останется. Но в одном Сонхун уверен точно: там восхитительно до блеска в глазах и невероятно до мурашек, пробегающих по рукам. Небо — место, откуда Сонхун черпал вдохновение всегда. Взгляните на него прямо сейчас. Что вы видите? Наверняка там пролетает стайка птиц, которых любители рисуют на своих холстах, как обычные чёрные галочки и, кажется, их там всего три. Может, прямо сейчас Солнце слепит ваши глаза и не позволяет насладиться загадочным небом, скрывающим за собой нечто столь таинственное и интригующее, до непередаваемого чувства любопытства, манящее и действительно недоступное. Может, у кого-то перед глазами настоящий морозный сумрак. Все спят, тишина ночного города, пустые дороги и закрытые торговые центры, лишь фонари, что работают с перебоями, вступают в свою смену. Может, вид из чьего-то окна меняется слишком быстро. Человек едет, перед его глазами густые леса, пустые поля, шумные города и не меняется лишь небо, что едино для всех. А что же видит Сонхун из заляпанного окна автобуса, что явно катается по городу ещё со времён СССР. Да, город маленький, зачем же его жителям менять общественный транспорт. Но ведь в нем есть особый шарм. Сами подумайте: пустой утренний салон, ведь в семь часов субботнего утра многим взрослым нет необходимости ехать на работу, пожилым людям — спешить на базар, ведь по выходным он давно закрыт. Люди отдыхают, но не Пак Сонхун. Утренние лучи, каковы они, когда попадают на оголенную кожу? Не обжигают. Солнце не проснулось, но уже начало свою работу. Оно заливает пыльный салон своим свечением, окутывая потрепанные сиденья, все в дырках и вмятинах от многочисленных людей, что успели посидеть на каждом из них не менее пяти раз, они давно перестали быть мягкими и комфортными, но когда ты валишься с ног от бессилия — посидишь и не на таком. Кажется, пыль так и норовит попасть в твои глаза, закрепиться на густых ресницах, забраться в ноздри и приклеиться на светлую одежду, обволакивающую тело в такой жаркий сезон. Сезон, когда днём можно позабыть о темной одежде, а поздним вечером — вновь вспомнить о ее существование, ведь становится прохладно до покалываний в ногах. Выцветшие рекламы и старые распечатки с ценой за проезд, на которые из года в год клеили новые, такие же наклейки, что выдавало начальство, они белые, с красным обрамлением и въедливыми цифрами, все такими же внушающими тревожность от своего нервирующего цвета, будто так и молят о том, чтобы их наконец-таки заметили, ведь цены растут, а зарплаты, почему-то, не следуют их примеру. Совсем не назойливая музыка местного радио своими волнами попадает в ушные раковины, протекая между мембран и перепонок. Даже севшие наушники совсем не спасают. Но водителю, видимо, явно нравятся песни девяностых. Такие запоминающиеся и навязчивые, не несущие особого смысла в себе. Просто расслабляет. Дает забыться, как это делает и май. Ручки, за которые привык держаться Сонхун по утрам, давно начали пошатываться и, казалось бы, один резкий поворот и она останется в твоей ладони навсегда, а ты продолжишь держать ее мёртвой хваткой, совсем не осознавая до первой остановки, что шурупы, на которых она держалась — давно валялись под ногами в старых кедах с рисунками. Заляпанные двери открывались с трудом, постоянно заедали, отчего люди мялись на месте, ожидая, пока они все-таки смогут войти и вдохнуть ароматы весеннего, совсем не успевшего нагреться, старинного салона 2Д. Маршрут его был действительно долгий. Казалось бы, полностью уставший после тяжелого дня, ты засыпаешь в салоне, свято веря, что сможешь проснуться на нужной остановке, услышав знакомый набор букв из громкоговорителя: «следующая остановка — улица Малая Садовая». Но сон забирает тебя в свой плен, кажется, навсегда, привязывает на тяжёлые железные цепи, оставляя в золотой клетке, закрепляя все крепкими объятиями и громкой сигнализацией, от одного звука которой ты вмиг просыпаешься, и ты пропускаешь. Пропускаешь нужную остановку, не выходишь на ближайшей к ней и пробуждаешься в конце маршрута, когда автобус стоит на огромной площадке, окружённой лесами, пока что не обжившегося, нового района города, и только работающий круглосуточно магазин «Лента» скрывается за небольшим холмом, с проложенной на нем лестницей из бетона. Он сверкает своим фирменным подсолнухом, знаком «Ленты», заставляет думать, что сейчас далеко не глубокая ночь, поглощающая тебя в забвенный сумрак, а день — когда ничего не страшно и монстры давно спрятались в своих укрытиях, ожидая наступления темноты. И только водитель, в последний раз перед окончанием смены проверяющий транспорт, резко касается твоего плеча и, не дожидаясь ответа, требует оплаты за проезд, а после — выгоняет из салона, оставляя тебя одного в совсем другом конце города. И ты набираешь воздуха в лёгкие и, оставшись совсем один, думаешь, что же делать дальше. Но на ум не приходит ничего, кроме как вызывать такси. Ночью оно стоит дороже. И вот, звезды раздражают твои глаза и ты едешь домой, сна ни в одном глазу и в этот момент приходит осознание. Осознание того, что ночь будет бессонная, возможно даже лишенная какого-либо смысла. И утром тебе в очередной раз нужно ехать на работу. Творить. Ты садишься все в тот же автобус, наблюдаешь все те же виды за призмой заляпанных стёкол и, дабы проснуться, рассматриваешь тех немногочисленных людей, что своим заспанным видом явно показывают, что сон в эту ночь у них так же отсутствовал. И на сердце становится легче. Значит, каждый лишился этой ночи. Но, конечно же, по особым, своим причинам. К примеру, тот парниша, сидевший в самом начале автобуса, у окна, за спиной у него красовался огромный чёрный рюкзак со значками, а в руках его был пакет, явно со сменной обувью, наверняка, до самого утра выполнял домашнее задание, что срочно нужно принести учителю, дабы избежать двойки. Девушка же, с огненно-рыжими волосами, казалось, несколько веков назад ее бы определённо прозвали «ведьмой» и не дай Бог, сожгли бы на пылающем костре, вступила в сражение с бессонницей, но девушка оказалась слабее и приняла поражение. Парень же, на вид студент, но судя по накаченным рукам — спортсмен, возле него стояла спортивная сумка, вся такая темно-синяя, с чёрными вкраплениями: ручками и полосками, что трудно было разглядеть, засыпал на месте, поддерживая подбородок рукой. Вероятно, он ехал на очередную утреннюю тренировку, включающую в себя ненавистную для Сонхуна пробежку и разогрева тела путём разных физических упражнений, юноша сидел, постоянно зевая, то и дело судорожно проверял телефон, возможно, боялся опоздать. Под глазами его — сильные круги, на голове — кепка, помогающая спрятать чёрные, как мгла, волосы от сжигающего свечения Солнца, что, словно иголка для магнита, притягивалась своими яркими лучами к самой макушке. Сонхун впервые видел его. Или, может, просто не замечал. Ведь парень забился в самый конец, в угол, прижавшись к стенке и, закрыв стекло автобуса старыми шторами, веревка которых вот-вот должна порваться, ведь давно стерлась от ежедневного трения, мысленно пытался заставить водителя автобуса давить на газ, но тот наотрез отказался слушать парнишу, застревая на каждой остановке и дожидаясь людей, которых совсем не оказывалось под крышей изрисованной остановки. Юноша с чёрными волосами, казалось, совсем ослеп. Он не замечал ни Сонхуна, ни оставшихся двух людей в салоне, что поддались соблазну и тихо засопели. Хотя такой взгляд на себе ощутит даже слепой. Пронизывающий насквозь и рассматривающий с ног до головы. Сонхун же совсем не стыдился. Он смотрел, пытался запомнить каждую деталь, которую только позволяет увидеть привлекательный юноша, дабы по приезде на работу запечатлеть его на холсте. Но, тяжело это, работать по памяти. Одного рабочего дня явно недостаточно, дабы написать каждую мелкую деталь. Все те выпирающие лазурные вены, что протекают от кистей до локтей, рельефные пальцы, сжимающие телефон, накаченные икры ног, кажется, он много прыгает. Все, что осталось в голове Пака — чёрная кепка, что сохранилась на каждой извилине мозга и размытое лицо, словно в новостях пытались скрыть одного из членов семьи особо опасного преступника. Парень, к сожалению, вышел на несколько остановок раньше. Район этот — безумно знакомый. Популярный парк, где любят гулять молодые парочки после колледжа, музей, в котором Сонхун привык часами рассматривать дубликаты картин и, на удивление, даже оригиналы он может узреть воочию и, конечно же, спортивный клуб, в который ходил когда-то в детстве, занимался он хоккеем, но не прижилось, искусство перетянуло парня на свою сторону. Туда-то симпатичный юноша с запоминающейся кепкой и направился. Перекинув, на вид, тяжёлую сумку с экипировкой на другое плечо, он шёл быстрыми шагами, совсем не обращая внимания на окружающую его среду. А очень зря. Парень, словно бежал, он заранее начал свою утреннюю тренировку. И Сонхуну оставалось только додумывать, что тот невольно морщил свой нос и щурил глаза, как это делалось в 2Д. Забавный парень.

***

Дни в художественной школе проходили всегда одинаково. Приход на работу, проветривание кабинета от приятного запаха красок, что смешались между собой в одно непонятное нечто, радующее обоняние: акварель и масло, гуашь и спиртовые маркеры. Но, к сожалению, вся эта смесь быстро отпечатывалась в голове назойливым потрескиванием, отчего хотелось выпить целую упаковку обезболивающих, дабы они быстрее подействовали. Поэтому, проветривать кабинет — неотъемлемая часть подготовки к рабочим будням. И к тому же, Сонхун совсем не прочь вдохнуть освежающий запах сирени, что пыталась пробиться в окно, которое было все в каких-то кляксах, пятнах и разводах. Люди искусства — главные создатели хаоса вокруг. Так, до прихода совсем юных детей, которых родители отдали в художественную школу ещё с ранних лет, оставался час с лишним. Сонхуну ничего не оставалось, кроме как подготовить и себя. Подготовить к процессу «создания». Создания действительно чего-то, что по силам понять только ему. Парты давно очищены, а все принадлежности для рисования лежат на своих местах: кисточки в специально отведённых органайзерах, распределенные по своей толщине и материалу, из чего они сделаны, краски — разложены по цветам, карандаши, ровно как и кисточки, разделялись стенками из прозрачной пластмассы, пустые холсты, мольберты, акварельные листы и обыкновенная бумага — явно забыли о слове «пылиться» и располагались на розовой парте, низкой и до жути неудобной для написания какого-либо полотна, готовые картины и сделанные работы — стояли в углу, навалившись друг на друга, часть из них спрятана в шкафу. За все года их действительно накопилось с лихвой, а выкидывать — жалко. Слишком жестоко по отношению к «искусству» лежать в мусорном баке наравне с остатками от еды и грязными вещами. Запах дерева мешался с сиренью, что с потоками воздуха проникала в маленькое помещение. Сонхун любит сирень. Задай ему вопрос, связанный с его любимым растением — он без раздумий ответит «сирень». В детстве, когда он еще верил в слова своих родителей, мол «если найдешь цветочек сирени и съешь его — удача будет преследовать тебя всегда», Сонхун постоянно искал ее майскими вечерами в парке, возвращаясь из школы домой. Кажется, в тот момент он питался исключительно цветами сирени. Как он умудрялся не отравиться — известно только организму Пака. Видимо, самовнушение работало слишком хорошо. Но, к сожалению, ежедневно поедая лиловые расточки — удача так и не пришла. Возможно, Сонхун считал удачей внезапную пятёрку по алгебре, в которой он, к слову, совсем не разбирался. Может, он надеялся найти ту самую «золотую карту» у себя под ногами, что словно упала к нему с небес, ведь тот съел сирень. Думаю, удача действительно преследовала его. Удача в творческих начинаниях. Как он, ещё совсем не художник, продал свою первую картину в семнадцать лет за крупную сумму, тогда-то удача явно была его лучшим другом. И сейчас, сидя у потрескавшегося деревянного подоконника с облупившейся краской, перед Сонхуном стоял пустой холст, жаждущий, что совсем скоро он наполнится нежными акварельными разводами. Нечеткими линиями и размытыми границами. За это Сонхун и ценит акварель. Никаких рамок, никаких границ. Настоящая свобода. Краска растекается как ей вздумается, образовывая новые оттенки, выходит за воображаемый контур и уходит за пределы холста. Сонхун — сильно разбавленная водой акварель. Плывёт по течению и не знает границ. В голове появился образ: чёрная, словно кот, перебегающий тебе дорогу перед важным экзаменом, кепка паренька с запоминающимися руками и сирень. Много сирени вокруг. Кажется, если бы кепка могла дышать — давно бы задохнулась под тяжестью мелких цветов. И вот, «вдохновение» пришло. Пришло, в момент, когда парень в автобусе зевал. Проникло в голову Пака, когда тот юноша активно стучал по клавиатуре, явно строча кучу сообщений. Пробралось в самое сердце, когда взгляд карих глаз поднялся на надпись, расположенной на самом ближнем сидение к водителю. И осталось там, казалось, навсегда, когда парниша оплатил свой проезд и выбежал навстречу ветру. Кепка — все, что осталось в памяти, помимо размазанных движений и фигурных пальцев, держащих телефон. На холсте появляются очертания. Сонхун не из тех, кто рисует так называемые «скетчи». Он — человек, что не боится испортить белое полотно неверным мазком. Значит, так надо. Значит, эта ненужная бежевая клякса в правом верхнем углу необходима. Из неё получатся замечательные руки, держащие только что сорванный букет сирени. Ткань — наполняется цветом: лиловый мешается с темно-фиолетовым, чёрный — превращается в серый, а телесный — становится светло-коричневым. Процесс создания чего-либо — действительно останавливает время. Он погружает в себя с головой, заставляя отчаянно плавать около морского дна, отчего ты не слышишь ни кричащих в соседних кабинетах детей, ни шум близлежащей дороги, ни бесконечного стука в закрытую деревянную дверь. Ничего. Ты в «потоке». И не выйдешь из него, пока не получишь желаемого результата, который действительно стоит того, чтобы остановить время и забыться. Забыться в акварельных подтеках и краске под ногтями, забыться в звуке стекающей с кисти воды и наконец забыться в себе. Ты думаешь. Много думаешь и вспоминаешь. Вспоминаешь парня из автобуса, вспоминаешь ту самую сирень из девятого класса, вспоминаешь, как заставить, казалось бы, остановившееся сердце — биться. И ты получаешь. Получаешь результат, ради которого заставил свой организм поддаться твоим мыслям, а идею — захватить его полностью. Последний штрих, точка в конце только что написанной книги для писателя, победного забитого мяча для спортсмена и последней секунды на таймере для пекаря — подпись. Подпись в левом нижнем углу. Подпись, написанная отнюдь не тусклой акварелью, а ручкой с белыми гелиевыми чернилами. Размашистый и хаотичный — знак Пак Сонхуна. Знак, что находится на каждом его творении. Знак, по которому определяют, что работа — его, того самого Сонхуна, преподавателя в художественной школе, что помимо скучных лекций по «истории искусства», учил людей раскрепощаться. Раскрепощаться в своих рисунках. У них — не было границ. Ребята — творили, да так, что дух поистине захватывало. Сонхун — лишь направлял, но не давал советов. Это их «искусство», он не должен ему мешать. Он заберёт. Заберёт полотно домой и повесит на стену, к остальным. К зимнему лесному пейзажу, к звездному небу с полумесяцем, к бескрайним полям и к размашистым облакам, насквозь пронизанным радугой. А пока нужно начинать урок. Люди ждут за дверью слишком долго. Но Сонхуну не стыдно. Совсем не стыдно. Сегодня, после скучной лекции, они будут рисовать цветы. Кто, что сможет: бархатные розы с ядовитыми шипами, полевые ромашки, искренние и невинные, вечерние ночные красавицы, что раскрыли свои бутоны, как только увидели предзакатную дымку и тигровые лилии, дерзкие и слишком прямолинейные. Кто во что горазд. Искусство — мир, в котором можно снять сковывающие руки цепи и творить.

***

Тяжёлая тренировка — единственное, что так ненавидит Шим Джеюн по утрам. Сначала — ты бегаешь по стадиону, разогревая своё тело к скорой тренировке. После — растягиваешься, делаешь гимнастику, тянешь ноги и разминаешь руки, дабы тело работало лучше. Теперь тренировка на меткость: бесконечно кидаешь баскетбольный мяч в кольцо, при этом считая, сколько раз ты попал прямо в цель, а сколько — промазал. За каждый не залетевший в кольцо мяч — одно отжимание. Таково правило их, на первый взгляд, слишком сурового и жестокого тренера, который заставляет парней работать до седьмого пота, а потом, как ни в чем не бывало, улыбается им в конце тренировки с милой, даже ангельской, улыбкой на лице говорит следующее: «Увидимся на вечерней тренировке, мои дорогие». Склоняет голову вправо и поправляет свисток, висящий у него на шее. Конец тренировки — самый любимый. Игра против своих товарищей по команде. Три на три. Баскетбол не терпит поблажек. Баскетбол — игра, заставляющая встрепенуться. Обходы противников, умелые броски, разные секретные приемы и сплоченная командная игра — отдушина Джеюна. Он — человек, любящий мяч всем сердцем и душой, играет по вечерам на выходных, участвует в уличных матчах и наслаждается. Находит успокоение в игре. Кажется, вместо музыки ему достаточно слышать звук мяча, отскакивающего от деревянного паркета спортзала. Это вгоняет его в настоящую рефлексию. Во время игры Шим не обращает внимания ни на что: ни на орущие трибуны на решающих матчах, ни на едкие высказывания противников, что так рьяно пытаются отобрать мяч у парня, явно собирающегося забить очередной данк, ни криков тренера, слюни которого, казалось, прилетали каждому в лицо, и даже биения своего сердца. Оно замирало. Перед глазами — только мяч и кольцо. Ничего другого в этот момент не волнует Джеюна. И ему не стыдно. Тренировка закончилась победой команды Джеюна. Выкладывать все силы даже на, казалось бы, обычной игре между «своими», результат которой не повлияет ни на что — Джейк любит. Ему нравится отдавать всего себя, получая за это желанное: победу и неповторимые эмоции. И так, весь воодушевлённый и возбужденный, Джеюн идёт в раздевалку, а после — в душ. Затем его ждёт долгий и нудный день в колледже, что находится совсем недалеко от здания, в котором Шим проводит большую часть своего свободного времени — спортивный центр, в стенах которого Джеюн прослыл родным. Учится Юн не сказать, что на любимую профессию. «Пальцем в небо» как говорится. Но ведь так и было. Ушёл после девятого класса, теперь учится на графического дизайнера и понимает, что это дело — далеко не принадлежит ему. Но, тем не менее, остался последний год и уходить смысла большого нет. После выпуска он продолжит свою спортивную карьеру, а там и видно будет. Осталось пройти через парк с вкусно пахнущей сиренью и войти в здание колледжа, предварительно показав своё студенческое удостоверение. Сначала необходимо отсидеть на нудных лекциях с дрожащими коленками от недавней тренировки, а затем делать практические задания, пытаясь передвигать мышку, тянущими от боли, руками. Вечером — последняя тренировка, подготовка к городским соревнованиям, которые проводятся каждый год. В этот раз им обязательно нужно забрать золотистый кубок и испить из него шампанское, по самым лучшим традициям. Спорт — мир, в котором ты освобождаешься от оков и показываешь себя.

***

Новый день. Май медленно подходит к концу. Как же не хочется отпускать его из своих рук. Ранний подъем — вещь, что так не терпит Сонхун со своим сбитым режимом сна. Не нужно было целую ночь пытаться воплотить парня из автобуса на клочке акварельной бумаги. Пак собирается. Собирается медленно и неторопливо, складывает заготовленные заранее конспекты для лекций в свой рюкзак, причесывается и обливается одеколоном с приятными нотками свежести. На улице — жара, но он по-прежнему надевает закрытую одежду: белую футболку, поверх которой Пак натягивает бежевый кардиган, белые брюки, только что забранные с сушилки для белья и все те же чёрные конверсы на ногах. Он идёт. Идёт по протоптанной тропинке. Вокруг — заросли травы, за которой виднеются высоченные многоэтажки. Сегодня на небе ни облачка, оно чистое и сверкающее. Словно озеро, в котором отражается Солнце. Остановка — все такая же, из изменений лишь выбитые стекла и осколки, разбросанные по всему асфальту. Какие-то вандалы этой ночью постарались на славу. И это точно. Ожидание автобуса — долгое занятие, при условии, что прямо перед твоим приходом проехал он, тот самый транспорт, в котором, с большой вероятностью будет сидеть парень в кепке. Сонхун желал увидеть его в очередной раз. Но сейчас он поставил себе другие цели: нужно разглядеть его лицо, скрывающееся за чёрным козырьком. Автобус приехал тот же. Желтый, с красной полоской посередине. На лобовом стекле красовалась надпись «2Д», а по бокам — целый маршрут, дороги которого он рассекал изо дня в день. Свыше двадцати улиц и названий остановок, и одна из них его, того самого парниши, что попадает в салон позже, но выходит намного раньше. Ожидание. Одна остановка, две, три. Двери заедают, но при повторной попытке отварить их — открываются, и заходит он, парень в чёрной кепке, со спортивной сумкой на плече, шортах и болтающейся футболкой. На запястьях — множество браслетов, фенечек и обыкновенных верёвочек. На ногах — такие же кеды, что и у Сонхуна. Они явно пользовались популярностью в данном городе. Вероятно, купили они их в одном магазине. Брюнет — усаживается на своё место, забивается в угол и скрывается от солнечных лучей. Закрывает шторку получше и откидывает голову назад, прикрывая веки. Он уходит в забвение. Главное, чтобы не проспал свою остановку. Сильно вымотался. Сонхун наблюдает издалека. Продолжает сверлить взглядом, но так и не решается открыть камеру телефона. Слишком рискованно, мало ли заметят, подумают, что тот — озабоченный. Но с другой стороны, он действительно озабоченный. Озабочен тем, как же все-таки запомнить каждый рельеф на лице, рассмотреть каждый оттенок коричневого в глазах и сосчитать количество выпирающих вен на руках. Юноша спит. Спит красиво, немного облокотив голову о стены разваливающегося на ходу автобуса, водитель которого собирает все кочки города и заставляет людей в салоне крепче держаться на своих местах, а стоящих — вцепиться в ручки. И только парень в кепке не просыпался, его голова лишь билась о жесткую поверхность, явно раздаваясь неприятной волной по телу. Как же он смог так вымотаться. Сонхун решился. Подсел ближе, задергивая ещё одну шторку, дабы точно не разбудить парня. Хотел прикоснуться, но нос поморщился. Нет, нельзя касаться незнакомого человека. Но ведь почувствовав его лицо кончиками пальцев, наверняка можно запомнить его бархатные щёки и губы с вишнёвым отливом. Сонхун держится, не подходит слишком близко, держит так называемую дистанцию, которую он сам не хотел нарушать. Наблюдает. Грудь юноши ритмично то поднимается вверх, то опускается вниз. Дыхание лёгкое, непринужденное, даже слегка заторможенное. Сонное. Пахнет от него — свежим, только что постиранным бельём, что высохло где-нибудь в деревенском дворе на веревке. Женский голос в громкоговорители выпаливает до ужаса леденящие кровь слова: «Следующая остановка — улица Кирова, театральная площадь». Но почему парень в кепке так и не проснулся? Он явно не собирается опаздывать на тренировку.       — Эй, парень, тебе выходить сейчас. — совесть в Сонхуне все же есть. Он — запомнил остановку парня в кепке, смог оставить в памяти его губы и дыхание. — Просыпайся. — Хун толкает юношу в плечо. Толкает долго, трясет парня, но не сильно.       — Уже площадь? — проснулся. Весь сонный и ничего не понимающий. Он встаёт со своего места, судорожно ища в карманах проездные билеты и только краткое «спасибо» успевает долететь до Сонхуна из самого начала автобуса. И вот, юноша вновь скрылся за прозрачными дверями, а после и вовсе исчез из поля зрения.

***

Завтра настанет первое июня. Май пролетел слишком незаметно. Где можно подписать петицию, чтобы хотя бы на день, но продлить этот месяц. За все десять дней Сонхун так и не решился. Не решился подойти к парню и заговорить, хотя так часто видел его, сидящем в углу автобуса, иногда мило посапывающим, а временами открыто улыбающимся в экран смартфона. На работе — Пак рисовал его руки, отдельные холсты занимал пунцовыми губами, в конце каждого своего творения, вместе с подписью, Хун оставлял и маленькую, еле заметную, чёрную кепку, нарисованную гелиевой ручкой. Дома — Сонхун пытался воссоздать образ своей Музы, что была у него в голове каждый раз, когда он брал в руки кисть и вставал перед пустым холстом. Но ничего не выходило. Не получалось вспомнить все изгибы и линии. Хотелось написать все. Начиная от ступней и заканчивая самой макушкой, что умело скрывалась за темной кепкой. И вот, последний майский день, Сонхун стоит, держась за поручень, вглядывается в двери и вслушивается в громкоговоритель. На следующей остановке зайдёт он, парень, что не даёт покоя Сонхуну каждый день, даже не осознавая этого. Двери распахиваются. За ними — долгожданный объект, который Паку не терпится написать. Оставить его на холсте, что пройдёт через сотни веков. Полотно, что когда-то, возможно, будет висеть на стенах в известной галерее. Он выбирает привычное место, оно всегда свободно. Никто не хочет идти в самый конец автобуса, а после, в самый час-пик пробираться через уйму людей, зачастую не особо приятно пахнущих. Сонхун мнётся. Мнётся несколько остановок и все же решается. Решается подсесть, а после — заговорить.       — Привет. — когда Сонхун стал настоящей мямлей? Почему его «привет» прозвучало так скованно и неловко.       — Это вы мне? — Джеюн не понимает. Оглядывается по сторонам, вынимая проводной наушник из правого уха, прямо с той стороны, где сидит Пак.       — Ну, тут других людей нет. — Сонхун усмехается. Как завязать диалог дальше?       — А, так это же вы меня в тот раз разбудили. Извините, что не поблагодарил должным образом. Спешил, на тренировку опаздывал. — Джеюн мнётся. Что надо этому человеку, продолжающему нагло разглядывать его лицо.       — Ничего страшного. У меня к тебе есть предложение. — видел бы Сонхун себя со стороны. Точно больной.       — Предложение? С чего бы это? — куча вопросов не покидало голову Джеюна. Что же это делается-то.       — Для проекта. Мне нужно написать несколько полотен, на которых будут обычные жители. — нагло врет. Нет у него никакого проекта, он просто хочет написать Шима.       — И, я так полагаю, вы хотите нарисовать… ну, то есть написать меня? — Джейк удивлён. Никто раньше не подходил к нему с таким «предложением». Лишь только просили поиграть с ним после пар на местном стадионе и-то расстраивались, когда проигрывали всухую.       — Верно. У тебя очень утонченные изгибы лица, да и в принципе оно привлекательное. Думаю, многие оценят, если я это сделаю. — Сонхун улыбался. Кажется, только что он добился своей цели. — Но, конечно же, выбор только за тобой, ты можешь как и отказаться, так и согласиться. — Пак не напирал. Боялся спугнуть.       — И когда мы будем этим заниматься? Утром я не смогу, у меня тренировки, вечером я заканчиваю только в восемь. — Джеюн — настоящий авантюрист. Его легко заманить и заинтересовать любой, даже до жути бредовой идеей. Он — тот самый друг, готовый на все, лишь бы получить приключений на свою пятую точку.       — В любое время, удобное для тебя. Можем, после тренировки, можем только по выходным. А я постараюсь подстроиться, все-таки это же я предложил тебе. — Сонхун доволен. Доволен собой, что не упустил свой шанс. Радуется, что в скором времени в его импровизированной галерее будет красоваться и парень из автобуса, ставший для Пака действительно Музой.       — Хм, после тренировок звучит заманчиво. Думаю, я смогу. А только где? — Джеюн понимал, что прямо сейчас согласился на очень опасную авантюру. Может, этой же ночью его убьют, проткнут насквозь остро заточенным наконечником кисти, а может, действительно нарисуют первый в жизни Шима портрет.       — У меня дома. Я могу тебя встретить после тренировки. Ты не бойся, я не какой-то там маньяк, если тебя это заботит. — Пак пытается наладить атмосферу. Он понимал, что подойти вот так и предложить отправиться прямо домой к незнакомому человеку — очень странно.       — Ты видел страх в моих глазах? Вот и я тоже нет. Буду ждать тебя у спортивного клуба в 20:00. — следующая остановка Шим Джеюна. К сожалению, ему нужно покинуть нового знакомого.       — Ни минутой позже, уж поверь. — Пак лыбится. — Кстати, я Пак Сонхун, если все же что-то настораживает, можешь прочитать обо мне в Интернете. — не хочет оттолкнуть от себя только что пойманную добычу.       — Шим Джеюн. — Джейк протянул руку в знак знакомства. — Если убьешь меня кисточкой — это останется на твоей совести, Пак Сонхун, человек, о котором, наверное, много написано в Интернете. — Джеюн поднял насмех Пака. Как это, человек, каждый день разъезжающий на старом автобусе, может заявлять такие вещи, будто про него действительно есть целая биография.       — Понесу эту ношу на себе. Так уж и быть, выберу другое орудие для убийства. Иди давай, твоя остановка. — Джеюн ушёл. Пак лишь всю оставшуюся дорогу рассматривал свою руку, что недавно прикоснулась ладони Юна. Немного шершавые.

***

Рабочий день пролетел незаметно. Впервые за долгие годы Пак не считал секунды до завершения лекций и не подгонял ребят, чтобы они творили быстрее. Пак весь день витал в облаках. Он пребывал в ожидании. Стоит лишь представить: Джеюн, весь такой уставший и запыхавшийся, сидит, сделав позу, которую показал ему Сонхун, оболочечный в спортивную форму и не двигается. Не двигается не из-за того, что его тело парализовало, а от приказа Пака, ведь он не хотел переводить холст лишь из-за чуть съехавшей вниз руки. Шим же с момента тренировки ощущал в своём животе нечто неладное. От этого щемящего чувства воздух попадал в организм с частыми перебоями, а тревога пробиралась в голову. Но Шим не из трусливых. Если сегодня он покинет эту жизнь, то это случится в мае. В тот самый месяц, который Джеюн любит до боли в костях. На часах — 19:53, Сонхун прибыл на место и просто ждал. Ждал, пока силуэт парня попрощается со своими товарищами, спустится по широкой размашистой лестнице, состоящей всего навсего из четырёх ступеней, а после — заметит и его, того самого загадочного Пак Сонхуна, сидящего на деревянной лавочке и разглядывающего воробьев подле своих ног.       — Я уж думал ты не придёшь. — голос появился слишком внезапно, отчего Сонхун невольно вздрогнул.       — Я не из тех, кто отказывается от своих предложений. Ты вообще-то на три минуты опоздал. — Сонхун делает недовольное лицо, явно не чувствуя того же.       — И что же ты, будешь ругать меня из-за каких-то трёх минут? — Джеюн присел рядом. Ноги ужасно болели, мышцы готовы проткнуть кожу и убежать, путешествуя по окрестностям города, а ладони Шим давно отбил. Ещё в самом начале тренировки.       — А я смотрю, ты любитель опаздывать, Шим Джеюн. — «Шим Джеюн» Пак выделил намного сильнее, будто пробуя на вкус это имя, щекочущее нёбо.       — Оно само так получается. Я не хочу опаздывать, но эти пару минут откуда-то всегда появляются. — живот Джеюна предательски заурчал. Не есть с самого обеда — не лучшее решение, особенно зная, что домой ты вернёшься, если вообще вернёшься, поздно.       — Не хочешь для начала пойти поесть? Я, если честно, очень голоден. Заодно и узнаешь меня получше. Я все ещё не уверен в том, что ты не думаешь, что я маньяк. — Пак встал, собираясь пойти в ближайшее кафе, хотя, рестораны быстрого питания сложно назвать «кафе». Фастфуд и никак иначе.       — Было бы неплохо. — Джеюн вновь согласился. В этой жизни будет хотя бы одно предложение от Пака, на которое он не даст своё согласие?       — Я плачу. Так что не бойся заказывать все, что хочешь. — как самонадеянно, Сонхун. Вы ещё даже не дошли по проспекту до заведения, а ты уже ставишь свои условия. Умно. А Джеюн, собственно, не против. Бедный студент, давно слетевший со своей стипендии — никогда не откажется от бесплатной еды. Дорога показалась парням недолгой. Не то, чтобы они много разговаривали, ведь нотки неловкости и скованности все-таки витали в воздухе. Но тем не менее, каждый из них пытался. Задавал наводящие вопросы и старался отвечать развёрнуто, дабы ответ звучал не слишком сухо.       — Так, говоришь, с десяти лет баскетболом занимаешься? — уминал за обе щеки свой картофель фри Сонхун, внимательно слушая Юна, на чьём лице красовались крошки от доеденного пару минут назад чизбургера.       — Да. Телевизор когда с дедом смотрел, увидел как играют и загорелся. Построил во дворе баскетбольное кольцо из какой-то деревяшки и куска ненужного шланга и прибил на гараж. Попросил бабулю купить мне мяч и днями напролёт забрасывал его в кольцо. Потом мама отдала меня в этот спортивный клуб и все как-то само пошло. — Юн отводит взгляд. Все ещё не может полностью привыкнуть к незнакомцу, рассказавшему ему о своей работе и небольших отрывках из жизни. — В июле начнутся соревнования городские. Мы вот уже готовимся в поте лица. — Джеюн хихикает. В его голове явно длинной историей пролетели все тренировки и смешное лицо тренера, когда тот злится и выходит из себя. — Я, как капитан команды, очень хочу выиграть в городских и перейти на районный уровень. А там, может, даже на всероссийский сможем, а потом и на международный. — Джеюн замечтался. Отвёл взгляд куда-то в потолок и представил себя, победившим на международном уровне. — Кстати, хочешь я тебе билет достану? Я там почитал, обычно все это рисуется… ой, то есть пишется очень долго. Не хочешь сходить, посмотреть на мою игру? — ещё с самого начала Пак заметил, как горят глаза Джеюна, когда тот рассказывает малейшую подробность о спорте, что забрал сердце Юна когда-то в десять лет.       — Думаю, у меня нет права отказываться. Да и весь июль я свободен. Отпуск дело такое. — Хун сложил весь мусор на поднос и ждал, пока Джеюн закончит свою трапезу фастфудом, что явно запрещался при спортивной диете.       — Молодец, правильно думаешь. Все, пошли быстрее рисовать… то есть писать меня. Я отдохнул уже. — в какой момент Джеюн стал нетерпеливым ребенком, что так хочет заполучить мамин телефон, дабы посмотреть странные, совсем непонятные для взрослых, видео.

***

Тропинка уже не кажется одинокой. Теперь, впервые за долгое время, Сонхун идёт не один, рассматривая мигающие фонари, а вместе с Джеюном, что так пугается каждого шороха из-за кустов.       — Вот теперь это больше походит на запланированное убийство. Сначала — накормил, а затем — в поле привёл. — Джеюн до жути пуглив, если дело касается ночи. В его голове ветки деревьев в ту же секунду принимают формы самых страшных монстров, а пошатывающиеся от дуновений ветра листья — заставляют монстров бежать прямо на него с огромной скоростью.       — Да, сейчас кисточку из-за пазухи достану и заколю. — они вышли во двор, окна многоэтажек излучали свет. Люди не спят. Занимаются своими делами и, вероятно, ждут двенадцати часов, дабы выбежать на балкон и во весь голос закричать «Лето!».       — Так вот значит, где ты живёшь. Спокойный район. Даже нет стареньких пьяниц, что орут под окнами ночью. — Джеюн засмотрелся. Крутился вокруг себя, вглядываясь в желтые окна, рассматривал беседки, в которых по утрам сидели пожилые женщины и играли в шашки, но об этом знал только Сонхун, пока что для Шима — это заброшенные, никому ненужные беседки с жестяными крышами в виде пирамиды. Как песочница-грибочек на его площадке из детства.       — По утрам здесь не так тихо, как ты думаешь, да и соседи, лично мне, попались достаточно шумные. Утром — дети с криками идут в школу или садик, отчего невозможно не проснуться, днём — бабульки распугивают бродячих собак и очень громко играют в настольные игры вот в этих самых беседках, а вечером — все затихает. Дети давно спят, а пожилые не высовываются из своих комнатушек. — парни зашли в подъезд и ждали лифт, что явно не хотел приезжать.       — Значит, жизнь везде одинакова. Будь-то самый новый район, на конечке 2Д, либо же старый добрый заводской, в который даже заглядывать страшно. Один раз я на этом самом 2Д чуть не уехал туда, благо ангел хранитель явно спас меня и стукнул по голове. — Джеюн вошел в апартаменты Сонхуна. Квартира, пропитанная чем-то особенно притягательным. Она, от слова «совсем», не вписывается в сам многоэтажный дом. В ней — нет спокойствия. Лишь хаос и беспорядок. Разбросанные вещи, материалы для рисования, оставленный завтрак на кухонном столе и не заправленная постель. Все это — Пак Сонхун. Человек, что не обладает никаким перфекционизмом. Человек, Муза к которому приходит в таком бардаке. Человек, что совсем не прочь сесть прямо на полу в коридоре, лишь потому, что за его окном упала звезда и вдохновение окинуло будоражащей волной каждую клетку тела.       — Да, именно поэтому не нужно думать, что где-то определённо лучше. Все одинаково, просто мы думаем, что нам всегда достаётся только самое худшее и стремимся изо дня в день получить то желанное, а когда получаем — разочаровываемся, ведь «ожидание», совсем не оправдало «реальность». — Сонхун приготовил рабочее место. Выудил из-за пыльного шкафа запечатанный большой прямоугольный холст, поставил его на заляпанный красками мольберт, подготовил свежую воду, набрав ее из фильтра, и распечатал недавно купленную акварель. Работает он исключительно ею.       — Ты прав. — Джеюн осматривался, ходил «хвостиком» за Сонхуном, оставляя свой взор на картинах, которыми увешаны все стены в квартире. Различные пейзажи и ни одного человека. Странно, видимо, Сонхун, действительно любит природу. — Это все — твоих рук дело? Или забрал из художки чьи-то работы? — Действительно чарующе красиво. Джеюну не хочется отводить взгляда ни от, словно живой, Волги, покрытой тонким слоем льда, ни от сказочного леса, в котором наверняка есть пару тройку эльфов.       — Конечно мое. Не видишь что ли, там моя подпись в каждом углу стоит. — Сонхуна забавляет реакция парня на творчество. Джеюн — парень, впервые столкнувшийся с «искусством» лицом к лицу. Сонхун — парень, впервые встретивший «искусство» в лице человека.       — Значит, не обманул. Действительно художник. — Джейк присел на сделанную из деревянного бруска, импровизированную платформу в гостиной, как и сказал ему Сонхун.       — Тебе очень идёт спортивная форма. Думаю, в ней будет самое то. Только, конечно, если ты не возражаешь. Может, в твоей голове ты позировал бы в более изящной и утонченной одежде. — Пак усмехается, играя с руками Юна, как с куклой. Он полностью поддался движениям Хуна, ведь тот наверняка знал, как лучше сесть и в какую сторону вывернуть руки.       — Пожалуй, останусь в комфортной мне одежде. Эта форма словно приросла ко мне, не хочу ее менять на что-то другое. — у всех художников такие мягкие подушечки пальцев? Видимо, краски действуют лучше любого самого питательного крема для рук. В отличии от Джеюна, у Сонхуна на руках не оказалось ни ссадин, ни мозолей. Чистые и бархатные. У Юна же все с точностью наоборот. Порой, стертые в кровь фаланги пальцев, на которых Джейк так любит крутить баскетбольный мяч на досуге.       — Вот и хорошо. Говори, когда рука начнёт затекать и мы будем брать перерыв. Сам процесс, я думаю, растянется надолго, мне нужно уловить каждую деталь. Да и плюсом все твоё свободное время я забирать не планирую. Все-таки помимо этого, у тебя есть своя личная жизнь. — Сонхун сел перед пустым холстом, внимательно изучая тело Джеюна: согнутые в коленях ноги держат друг от друга небольшое расстояние, заставляя образовать букву «М». Левая — чуть приподнята, правая же — полностью прилегает к деревянному покрытию. Тело его — сильно склонилось влево, отчего согнутая в районе локтя рука, опиралась о выпирающее колено. Правая рука — поднята ввысь, пальцами будто сжимая огненную сферу. Ладони его — смотрят вверх, на самое солнце. Голова — давно упала на левое плечо, а взгляд наблюдает за невидимой Звездой в руке. Бёдра его — обволакивают шорты голубого цвета, как и у всех его товарищей по команде, они слегка не доходили до колен, наоборот, поднимались немного вверх от не слишком комфортной позы. На торсе — болтается футболка с номером «1» на лицевой стороне, на задней же, под единицей, красовалась надпись, вышитая белыми нитками: «Шим Джеюн».       — Забавно даже думать о том, что ты предполагаешь, что у меня есть какая-то личная жизнь. — у Шима зачесался нос. Как не вовремя. А ведь Сонхун уже было начал смешивать какие-то цвета, явно пытаясь добиться цвета кожи Джеюна, но Шим не понимал как. Помимо базовых цветов, Джеюн не разбирался в этом совсем.       — Парень видный, спортсмен, с накаченным телом и привлекательным лицом. Почему же ей не быть? — Сонхун отпрял от холста. Хочет поговорить, иначе Джеюн так и продолжит дергать ногой. Пак подметил, что когда Джейк думает над ответом — невольно начинает ритмично трясти ногой.       — Ну, жизнь так сложилась. Не до личной жизни мне. Дела поважнее есть, чем эти ненужные чувства. Тошнит только от самого представления, что мне может понравиться человек. — Джеюн потерян. Не любит говорить на эту тему. Мама, что вечно трепет мозг постоянными расспросами про девушек, про его отношения, о которых ей «по секрету» рассказала соседка тётя Люба, что так любила пускать пустые сплетни. И как ей объяснить, что принимая душ вместе с парнями после тренировки, Юн невольно, но всегда рассматривал мужское тело. Ему нравится накаченный пресс и плоский живот, широкие плечи и длинные ноги. Джейк любит мужской тембр голоса, что ласкает слух и улыбку, заставляющую поднять уголки губ.       — Не пытался найти корень проблемы? Может, решив ее, ты сможешь что-то предпринять. Ограничивать себя от обычных человеческих чувств — не есть хорошо. — Сонхун погрузился в диалог. Муза сидит перед ним, давно забыв про свою позу. Кажется, Джеюн хочет выговориться. И Сонхун позволяет ему это сделать. Много времени впереди. Он успеет написать Юна в его лучшем виде, выразить через мазки чувства, что он испытывает при одном взгляде на парня в спортивной форме, а также передаст и его, самого Шим Джеюна, его характер и ауру, что исходит от парня.       — Корень проблемы я давно нашел. Не примет никто мою эту проблему, а решать самому ее — непонятно как. Расскажу родителям — сдадут куда ещё, на лечение. Друзьям — должно быть, они откажутся, скажут, что я «неправильный». Оно мне надо? — закрылся, склонив голову. Стыдно. Сейчас, изливая душу перед незнакомцем, которого знал пару часов, Джеюн хочет провалиться под землю вместе со своими наградами и достижениями. Кажется, лучше бы Сонхун действительно вытащил из-за пазухи заточенную кисточку и воткнул ее прямиком в сердце на том поле, там бы и закопал. Зачем Земле такие, как Джеюн?       — А правильно ли «это» называть «проблемой»? — Сонхун сел рядом, положив руку на бесконечно быстро дергающуюся ногу. — Не считаю, что эта, как ты сказал, проблема убивает в тебе человека. Ты остаёшься все тем же Шим Джеюном, что так любит баскетбол и победы. Продолжишь быть любимым внуком и сыном. Не думай об этом так часто, относись проще. — Сонхун смотрел. Смотрел в закрытые глаза парня, чья нога постепенно, но начала успокаиваться. — Да, мир жесток из-за непросвещённости многих людей. Но разве тебе не плевать? Я думал, ты из тех, кому все равно на мнение окружающих.       — Это ты сейчас только так говоришь, сам же наверняка не встречался с этой проблемой. Ты, Сонхун, один из тех, кто поддерживает людей с этой проблемой, но ты же не из таких. Поддерживать — одно, а быть частью — совсем другое. — в ответ послышались лишь смешки. Как, казалось бы на первый взгляд, такой умный Джеюн мог подумать, что оказался здесь, в этой квартире, просто так. Просто потому что у него красивое лицо. А разве обычный парень, без такой «проблемы», будет следить каждый день за ним, Шим Джеюном, пытаться запомнить каждую черту лица, а после и вовсе предложит написать его. И даже тот факт, что на всех картинах запечатлены совсем не красивые девушки и парни, а обыкновенные пейзажи. Но Сонхун всегда горел идеей написать человека, чья внешность врежется в его память навсегда. Кажется, сейчас это не только внешность.       — Иногда ты выдаёшь такие абсурдные вещи, Джейки. Скажу лишь одно, у нас с тобой одна «проблема» на двоих. И поверь мне, таких, как мы, в этом городе немало. Найди любого и решай «проблему». — Сонхун сжал вспотевшую ладонь Юна. Нужно подарить тому крем, дабы руки не так сильно сохли. И, вероятно, его обязательно стоит отвести к дерматологу, ведь, судя по всему, костяшки стали шершавыми далеко не от баскетбола, а от аллергии на воду с хлоркой, текущей из крана.       — И как мне найти, этих людей с моей, то есть нашей, «проблемой»? — Джеюн, переставай стесняться говорить о таком. Кажется, твой шёпот Сонхун еле в силах разобрать.       — В интернете. Там много полезного, если ты не знал. — Сонхун встал, прислонил к стене мольберт и сложил акварель в ящик.       — А ты сам-то решал эту «проблему» или все на самотёк пустил? — голова Шима поднялась. Кажется, слова Пака действовали на парня успокаивающе, словно самые сильные успокоительные, что только можно найти в аптеке.       — Я пытался. Много раз, но то, чего я ждал всегда — никак не появлялось в моей груди. Я не понимал, почему мое сердце не начинает уходить в пятки при виде, как казалось мне тогда, любимого человека, как выходит оно сейчас. Абсолютно не понимаю, как все-таки работает мой организм. Так что, наверное, второй вариант будет верным. Пустил все на самотёк. Само придёт, когда настанет время. Внезапно и слишком неожиданно. — Пак вернулся на место. Слишком уютно ему было сидеть подле Шима, соприкасаясь с ним ногами. На вид его бедра кажутся мягкими, но хотя бы раз сжав их в своей ладони — эти мысли развеиваются. Так вот каковы они, ноги спортсмена.       — А вдруг у меня будет так же? Я впустую потрачу время, так и не решив «проблему»? — Джеюн, откуда столько вопросов? Тебя будто отправляют на настоящую войну со своими чувствами и мыслями, в которой, с большой вероятностью, ты впервые проиграешь.       — Ты считаешь, что я потратил время впустую? — Пак расстроился. Зачем только открыл ему завесу своей души.       — Да. За такое количество времени ты так и не сдвинулся с мертвой точки, не пришёл к решению и попросту растратил все жизненные ресурсы. А теперь сидишь тут и рисуешь… ну, пишешь, ты понял меня. — Джейк, кажется, твоя прямолинейность иногда ставит людей в ступор.       — Ты всегда так категоричен? Будь проще. Я потратил не так много времени и помимо ресурсов, которые я потерял за это время, я накопил новое. Новые знания и наконец пришёл к полному понимаю себя и своих желаний. Тогда я был ещё не готов. Не готов к столкновению с проблемой один на один. Недостаточно подготовлен и осведомлён. Но сейчас все совсем не так. А тебе уже, будущий чемпион, нужно повзрослеть и перестать смотреть на все пугающие вещи, как малый ребёнок, который чуть что, сразу юркает под мамину юбку. — Сонхун совсем не зол. Хоть и разница в из возрасте была всего навсего год, Джеюн действительно казался подростком, застрявшем в самом мучительном периоде — переходном возрасте. Сейчас он готов помочь Джеюну наконец решить «проблему», направить его на путь и отпустить, как вольную птичку. Недаром же он работает преподавателем. Снова лишь наведёт парня, а дальше он будет решать самостоятельно куда добавить яркого цвета вместо унылой тени.       — А ты всегда такой беспечный? Где хоть капля ответственности. Или ты плывёшь по течению. — зачем из Джеюна вытаскивают все самое ценное и сокровенное. Тянут разрезающие грудь, сильно натянутые лески.       — Я плыву по течению. Не знаю, что буду делать завтра. И понятия не имею доживу ли я до следующей недели. Так что можешь упрекать меня в этом сколько угодно. — Сонхун и раздражительность явно враги, ведь почему он продолжает держаться и испытывать лишь сильное влечение коснуться, на вид, мягких, словно плюшевые игрушки, губ Джеюна и оставить их отпечатком на ещё пустом холсте.       — А все вы, люди «искусства», такие? Или только ты один весь из себя неподступный, благородный и до жути безответственный, а ещё и с моей «проблемой». — Джеюн не держит языка за зубами. Говорит первое, что приходит в голову.       — А все вы, спортсмены, такие? — Сонхун словно кот из когда-то популярной игры, что повторял за тобой каждое слово, изменяя голос на писклявый, отчего животы разрывались от смеха. — Или ты один такой слишком прямолинейный и категоричный? А ещё с моей «проблемой». — Сонхун, перестань, пожалуйста, Джеюн не может скрывать своей улыбки. Почему даже в разгар такого откровенного разговора ты вызываешь заливистый смех своими действиями. Все вы, люди «искусства», такие одинаковые. Ни о чем не думающие и просто плывущие на поиски того самого острова, на котором определённо в качестве подарка будет сидеть долгожданная Муза. Все вы, люди «спорта», такие одинаковые. Прямолинейные и идущие четко по графику, составленной ранее карте сокровищ, которая определённо приведёт тебя на остров, в песке которого будет закопан сундук, а в сундуке — долгожданная награда: золотая медаль и кубок.

***

Дни летели, казалось, с огромной скоростью. Вчера Сонхун уснул после долгого разговора с человеком, доказывающим ему, что его «проблему» нельзя решить совсем, а сегодня на дворе уже двадцать девятое июня и, кажется, Сонхун полностью погряз в этом мальчишке. Ежедневно парни встречались у Сонхуна на квартире. Джеюн — сидел неподвижно, всматриваясь в лицо Пака, что так усердно работал над своей картиной. Пак же каждые десять минут делал перерывы и просто разговаривал с Шимом за чашечкой зелёного чая. Иногда, когда время на часах переваливало за три часа ночи, Сонхун решал оставить и без того до ужаса выжитого Шима. Он, весь такой уставший после тренировок и сессии, что свалилась на середину июня, буквально на последнем издыхании держался, дабы порадовать Пака. Конечно же Сонхун предлагал тому отдохнуть, набраться сил и просто полежать, ведь проверять свою силу воли, конечно же, очень даже хорошо, но не каждый день. Джеюн ещё давно доказал, что выдержка у него имеется. Отличная выдержка и выносливость. Кажется, в Джеюне собрались только положительные человеческие качества, что только могут быть присуще людям, он добр и харизматичен, благороден и миролюбив, дипломатичен и откровенен, ответственен и дисциплинирован. Сонхун же, совсем наоборот, полная, как ему казалось, противоположность Джеюну. Но, несмотря на это, он — как недостающий кусочек пазла, потерянная шестерёнка в сложном механизме. Дополняет и совершенствует и без того идеального Джеюна. Шим Джеюн — парень, содержащий в себе богатый внутренний мир, сравнимый с высшей ценностью — с «Искусством». Пак Сонхун — парень, утонувший в богатстве Джеюна, захлебнулся «Искусством» и, кажется, никогда не придёт в норму. И вот, очередная летняя ночь, не сказать, что Солнце все ещё находится за горизонтом, оно давно поменялось с Луной, чья смена летом была всего лишь несколько часов, а после в силу вновь вступало Солнце. Время близится к утру, но парни ни в одном глазу. Они, полностью уставшие, лежат на двуспальной кровати, из одежды — только короткие шорты и дырявые футболки, но духота не покидала комнату. Возможно, действовала не только жара, но ещё и другие факторы.       — Сонхун. — полушёпот Джейка — отдельная услада для ушей. Его шершавые руки — так нежно сжимали тонкие запястья Пака, обвивая их своими пальцами, которые Сонхун успел рассмотреть вдоль и поперёк. Он игрался с браслетом, точно такой же красовался и на его запястье среди всей той кучи украшений. Сине-голубая фенечка, что Сонхун сплел одной из ночей, когда Джеюн не выдерживал и засыпал прямо на деревянной возвышенности.       — Спать хочешь, Джейки? — Хун лишь позволяет. Само присутствие Джеюна у него под боком, пускай в такую душную ночь, грело сердце по-особенному нежно. Оно, будто стремилось к одному точно такому же, хранящемуся в груди Шима, спрятанному в клетке из рёбер.       — Совсем не хочу. Хочу только поговорить. Ты знал, что ты очень интересный собеседник? А вот знай. А ещё ты красиво рисуешь… ну, то есть пишешь. — сколько раз Пак ругал Джеюна, когда тот посреди диалога говорит, что Сонхун — рисует. Рисуют для Хуна только любители. Он же не считает себя таковым. Он — пишет картины.       — Думаешь? — конечно же Юн думает. Из его уст всегда вылетает только правда. Тем более при разговоре с Сонхуном, которому он в первый же день продемонстрировал свою нагую душу. — Ну, тогда о чём хочешь поговорить? Как у тебя не закончились темы? — Сонхун перебирает шелковистые пряди, пропуская их через пальцы, они лишь водопадом падают к остальным и все по новой. А Джеюну нравится. Нравится, когда его волосы трогает Пак, когда касается мочек ушей и притрагивается к ключицам.       — Вот, допустим, ты знал, что когда ты говоришь, твой кадык красиво двигается. Вот прям вот так вот, вверх, вниз, вверх, вниз. — Джеюн хихикает, показывая пальцем движения кадыка.       — Не думал я, что это так смешно. Теперь точно нужно повязывать на шею шарф, дабы никто, кроме тебя, больше этого не увидел. — Сонхун закрыл глаза свободной рукой. Когда каждая выходка Джейка стала смешной до боли в животе?       — Э-э-э-й, не надо. Без шарфа даже лучше. — знал бы Сонхун, через что проходит Джеюн прямо сейчас. Он сдерживает себя от того, дабы коснуться губами шеи Пака. Она действительно нравилась ему. Нравилась до ненавистных бабочек в животе. Нравилась до сердца, забывшего как биться.       — Да? Как скажешь, Джейки. — совсем не любящий физического контакта Пак, сейчас лежит и не отлипает от вспотевшего тела Шима, пробегающие мурашки которого чувствовались на кончиках пальцев. — Завтра, думаю, ты сможешь увидеть картину. Ты там просто шикарно выходишь. Не хватает только твоей кепки. Надо добавить ее, пока у тебя выходной. — Пак вдыхал Юна всего. Особое место в его сердце занимали руки Джеюна. И скажите мне, как можно не влюбиться в эти рельефные длинные пальцы и, укутанные выпирающими венами, запястья. Они — сильные и накаченные, явно отличаются от рук Пака.       — И это значит, что я больше не смогу к тебе приходить? — Джеюн расстроился. Стены этой квартиры с ободранными обоями давно стали родными. Вид из окна, выходящий на идентичную многоэтажку и беседки. Кухня, на которой парни сидели в пять утра, доедая шоколадный торт, узнал бы о нем тренер, наверняка заставил бы сделать столько отжиманий, сколько килокалорий находилось в этом кондитерском изделии.       — Почему это ты так думаешь? — Сонхун в недоумении. Когда это он говорил, что прогонит этого парнишу, как только допишет картину.       — Да так, просто мысли тревожные. Можно я буду приходить к тебе всегда-всегда? — Джеюн привязан. Ему нравится лежать на кровати, обнимая торс Сонхуна. Джейк любит играть с пальцами Хуна, переплетая их со своими и рассматривать его открытые плечи, пока тот занимается созданием некого «шедевра», о котором может говорить постоянно.       — Приходи сюда, пока не решишь свою «проблему». И когда решение найдётся, думаю, ты уже не захочешь появляться в этих стенах. — живот Сонхуна тянет, а сердце пытается сбежать из кожаных оков. Как тяжело, наверное, отпускать Джеюна, мальчика, о котором он думает каждую секунду, пока находится в сознании.       — А если я уже решил? Давно. Ещё тридцать первого мая. Может, ее решение находится где-то в этой комнате? — Джеюну нравится разговаривать загадками. Находит он в этом что-то особенное. Любит. Сердце трепещет. А разум ждет. Ждёт окончания вечерней тренировки, ждет Сонхуна, сидящего на лавочке: иногда с пакетом еды в руках, а временами без всего, лишь приглашает его в кафе, зовёт поесть и угощает.       — Да? И почему же тогда все это время молчал? — Сонхуну лишь нравится разгадывать загадки Юна. Парни изменились, узнали все друг о друге, даже тех самых «скелетов в шкафу» доверили. Казалось бы, решение всегда находилось в паре сантиметров от Джеюна.       — Я был не уверен. Сложно очень это все, понять себя. Тем более, может это все обыкновенное самовнушение, но сейчас мне это не кажется. Просто приложи руку сюда. — Джеюн приложил ладонь Пака к своей груди, сжимая запястье и смотря в полуоткрытые глаза Хуна.       — Бьется. Сильно бьется. — Сонхун водит рукой по груди, задевая сильно выпирающие ключицы, надавливает на них, прикасается к шее и вновь возвращается к сердцу.       — Сонхун, не делай так, пожалуйста. Слишком сильное напряжение. — Джеюн сжимается, останавливает руку и пытается восстановить сбитое дыхание. Сонхуна, видимо, полностью устраивала его отдышка, будто он пробежал целый марафон.       — Как не делать? Вот так? — Сонхун щекочет шею и смеется. Он любит выводить Джеюна из себя своими выходками, но не сказать, что тот велся. Лишь смотрел на Хуна, как на игривого котенка, взглядом, наполненным светом и сиянием, мол: «да, вот это мой Сонхун, за что он мне достался конечно, но оторваться не могу».       — Вот так. — Джеюн не сдержался. Навис над Паком, что сверлил дырку в Джейке своим пронзительным взглядом. Куда только он устремлён? На горящие глаза, зрачки которых, казалось, приняли форму самых ровных и аккуратных сердечек, на соблазнительные губы, из которых бесконечное негодование в этот момент лилось потоком слов, смешанных с бранными, или, может, на открытые ключицы Джеюна, которые футболка давно перестала скрывать из-за силы притяжения.       — А знаешь, с такого ракурса я тебя ещё не видел. Твои губы так близко, кажется я могу почувствовать их, не прикасаясь своими. — Сонхун жмётся, не отводит глаз, лишь представляет какие бы оттенки взял, дабы передать их, губы, по вкусу которые больше напоминают приторный вишневый леденец. Поцелуй? Скорее, беспорядочные, такие кроткие и напористые поцелуи Шима, что все-таки сорвался. Сорвался на шею Хуна, чьи глаза давно закрылись от наслаждения, а голова продавливала бедную подушку своим напором. Вот оно, блаженство. Джеюн — оставляет свои следы на шее, обводит руками каждую линию на лице Пака, погружается в эйфорию и непроизвольно прикрывает глаза, не в силах сдерживать порывы. Сонхун — отдался. Отдался полностью и даже не пытался сопротивляться. Слишком часто он провоцировал так стойко держащегося парня. В комнату попадают лучи рассветного солнца, заливая парней золотистым свечением. Они — избранные солнцем, источают сверкающее сияние и утопают в самых грешных вещах.

***

Последние штрихи и Джеюн, ключицы которого все находились в красных въедливых пятнах, словно комары отыскали где-то зелье для увеличения своих размеров, может спокойно выдохнуть и, наконец, опустить затёкшую руку. Сонхун же старается. Старается закончить быстрее, дабы показать Джеюну своё творение.       — Все, можешь расслабиться, иди сюда. — Сонхун гордится собой. Работа, действительно, получилась даже лучше, чем он ожидал. Возможно, вчерашняя ночь поспособствовала этому, а быть может просто нахождение Джеюна рядом.       — Серьезно, сирень? Откуда она в моих руках? — Джеюн заворожен. Все такое размытое, почти не имеющее цвета: голубой мешался с белым, чёрные линии превратились в различные подтеки. В руках у Юна — букет сирени, кажется, ещё немного и ты сможешь выкрасть у картинного Шима цветы и поставить их в старую банку из-под солений. На голове — кепка, первая ассоциация, приходящая в голову Пака, когда тот слышит сладкое, как губы паренька, от которых он вчера не мог отлипнуть, имя «Шим Джеюн». На теле — болтающаяся форма, а вокруг него — палящее майское Солнце, от которого Юн скрывался в автобусе и морщил нос. На заднем плане — облака, что своей формой больше походили на морскую пену. Глаза его — сияли, наблюдая за цветущей в руках сиренью, каждый цветочек которой имел пять лепестков. Снизу — надпись: «Моей весенней Музе, парню из автобуса, Шим Джеюну».       — Там, в прихожей, висит моя первая картина, связанная с тобой. Все та же сирень, твои руки и кепка. Забери себе, на память обо мне. — Сонхун гладит парня по спине, пересчитывая пальцами позвонки. Прямо сейчас, закончив свою работу, он желает тратить все свободное время, радуя Юна, даря ему сияющие глаза, как когда тот говорит про баскетбол, и широкую улыбку, которая проявляется на его лице всегда, когда Юн думает о Паке.       — А могу я забрать все карандашные наброски, на тех бумажках? Мне понравилось, как ты отчаянно пытался изобразить меня, но лицо всегда получалось размазанным и только кепка отличалась от всего. — Юн, когда ты только успел узнать о них, Сонхун же так хорошо спрятал в своей тумбочке эти листы.       — А ты любишь, я смотрю, забирать у меня все самое сокровенное. Сначала сердце, после рисунки. — Пак усмехается, конечно же он не против. Не против, чтобы Джеюн присвоил себе все самое ценное, что только есть у Сонхуна.       — Так сердце все-таки было раньше? — Джеюн лыбится. Он обожает переслушивать истории Пака, когда тот впервые встретил судьбоносного парня из автобуса. Ему нравится то, как он описывает черты лица Юна, и его уносит, уносит в мир, наполненный разными эпитетами и синонимами, которые только водятся в нем, закидывая Джеюна комплиментами, одаривая его забавными прозвищами, что звучат по-особенному, только вылетая из уст Хуна.       — Скажи мне, пожалуйста, в который раз ты спрашиваешь меня про эту историю. — Сонхун усадил Юна на свои коленки, поправляя его взъерошенные волосы. Взгляд его такой до безумия мягкий и трепетный. Вот оно что, значит любовь. — Постыдился бы, сам-то не замечал ничего. Был влюблён только в свои дела, тренировки, колледж, а после все по новой. Не понимаю, как ты не чувствовал, что на тебя так смотрят. — Сонхун совсем не отчитывает, лишь говорит Юну почаще отвлекаться от своего внутреннего мира и хотя бы иногда, но появляться в реальности.       — Есть косяк. Но сам посуди, что бы я подумал тогда? Что ты ненормальный да и только и начал бы избегать. Мало ли, что тебе там может взбрести в твою, пропитанную искусством, головушку. — а плечи Сонхуна действительно крепкие, так и не скажешь, только взглянув на него. Не хрупкий совсем.       — Какой же ты, Юн, все-таки Юн. Посмотришь не так — прозовёшь извращенцем, предложишь пойти ко мне в квартиру — так сразу. Что же находится в твоей голове. — теперь от Джеюна пахнет не свежим летним бельём, снятым с деревенской верёвки, а Хуном. С ног до головы он пропитан запахом Сонхуна.       — Просто у тебя была слишком притягательная внешность. Быть убитым таким парнем — не так стремно, нежели меня бы пырнул какой-нибудь сорокалетний наркоман где-нибудь в темной подворотне. — Юн смеялся, теребя украшения на запястьях Пака. Парные. Кто же знал, что Джеюн когда-то будет носить парные браслеты и получать настоящие картины, посвящённые ему, мальчику из автобуса.       — Ну-ну, оправдывайся дальше, слепой спортсмен. Ты мяч-то хоть видишь? — активный котёнок вновь вселился в Сонхуна. Как неожиданно он приходит в такие личные, можно сказать, слишком интимные разговоры, когда, кажется, единственным лучшим решением вновь впиться в нежные губы.       — Щас его только и буду видеть, прекрати щекотать. — Джеюн заливается смехом, не может сдержать громких звуков, когда его боков касаются мягкие кончики пальцев, перебегающие с места на место.       — Что-что прекратить? Я не расслышал? — Хун не собирается останавливаться. Игра началась.

Джеюн — вдохновение, весенняя Муза для простого проходимца.

Сонхун — проходимец, поймавший «вдохновение» в самый обыденный день.