ЧАСТЬ 14. EVIL
12 августа 2024 г., 12:04
Эта любовь твоя беда Эта любовь твоя беда Эта любовь твоя беда Эта любовь твоя беда Манят жемчужные врата Когда плывешь во мраке лимба Из ниоткуда в никуда Кто одинок, а я покинут А ты спустись за мной во тьму А ты кричи из сил последних Я появился на беду Унес тебя на льдах весенних Далеко Далеко Далеко Далеко
Перед началом нового семестра остались лишь выходные. Хёнджин помнит, как в детстве перед важным событием не мог уснуть, а если и удавалось провалиться в сон, то это были кошмары, где он опоздал или всё прошло просто отвратительно. В субботу они с Чаном планировали пойти погулять, и они это уже делали сотню раз, тогда почему чувства так схожи с детским волнением? И в восемь утра у Хвана не было ответа на этот вопрос. Просто ощущения, что сегодня произойдёт что-то значимое гналось за ним всю сегодняшнюю ночь. Хёнджин всё так же не смог найти разгадку и на то, почему в такую рань его телефон разрывается от звонка? — Кайтани, ты сошла с ума? — отвечает на вызов, когда смог сонными глазами рассмотреть имя на дисплее. — Я так понимаю, если ты ещё жива, и к тебе не ломится злобная белка, то решила позвонить первому мне, а не Джисону. — И тебе, доброе утро, красавица. Прежде чем я проведу с тобой воспитательную беседу, как нужно здороваться со старшими, мне срочно нужна твоя помощь. — Какая? — Школьную выставку перенесли с воскресенья на субботу, — Хёнджин даже поднялся, видимо, тревожное настроение девушки передалось и ему. — Я позвонила всем, чьи картины должны были участвовать в выставке, и они как будто разом сговорились. Ни у кого они не готовы, все планировали закончить их в субботу. Хёнджин догадывается, к чему ведёт Кайтани. — Хочешь, чтобы я тащил всё, что у меня есть к тебе? — Именно. — Почему они вообще снова решили сделать эту выставку у нас, она же была совсем недавно? — Несколько месяцев назад, дурень. Всё, я отключаюсь, жду тебя через час у себя. А ведь правда. Хёнджин только сейчас осознал, как быстро летит время. За чашкой утреннего кофе Хван понял, что как бы было правильно, оставаясь им вечно по семнадцать лет. Застряв в этом году навсегда, они бы навечно обрекли себя играть в баскетбол и ходить влюблёнными. Парень находит в этом нечто утопическое. Возможно, место, где он так гармонически вписывается — это их с Чаном нежный возраст, который простил бы им все ошибки. Хёнджин прекрасно знает себя, Крис навсегда останется в его картинах тем школьником из второго класса. Может быть, когда-нибудь он поймёт, что рядом с ним теперь взрослый мужчина, в которого Хван заново влюбится, но точно будет помнить их год, когда они впервые узнали о чувствах. Хёнджина греет мысль, что им ещё столько всего пережить, пока им будет по семнадцать: уверен, что весна, пришедшая после зимы, будет самой красочной на события. Хван осмотрел комнату и понял, что события складываются полностью в его пользу. Место для его картин больше нет. Они заполняли собой всю спальню, располагаясь в разных углах помещения. Возможно, парень уже привык и не слышит запах краски, но превращать свой дом в мастерскую — пока нет возможности. Предложение Аки очистить комнату от хлама кажется как никогда к стати. Выбирая, какие картины пойдут на благо школы, он набрал Бана и поставил телефон на громкую связь, ходя по комнате и думая, к какому из своих творений он привязался меньше. — Доброе утро, — раздаётся после пары гудков, и родной голос вызывает улыбку на устах Хёнджина. — Привет, не против немного поменять планы? — Так и знал, что Кайтани первому позвонит тебе. — Ты тоже знаешь, что выставку перенесли? — Я хотел потренироваться с Аки с утра перед тем, как пойдём гулять, и увидел бегающую Кайтани. Она рассказала, в чём дело. — Ты всё ещё в школе? — Уже нет, а что такое? — Думал, где сможем встретиться. — Я ещё не дома, поэтому давай возле метро. — Договорились. Хоть Хван и надеялся, что Чан сейчас дома, и парень сможет подойти к нему, чтобы Бан помог с выбором картин, но, похоже, Хёнджину придётся самостоятельно справляться с этим. Перебирая в руках его портреты, парень понимает, что не может их отдать. Во-первых, его неправильно поймут, во-вторых, это пока не то, с чем он готов расстаться и кому-либо отдать. Поэтому выбор падает на пейзажи, картины со смысловой композицией и многое другое, что он писал давно. До того, как встретил Чана. Отдать их кому-то было самым верным вариантом, ведь в них не было чего-то особенного, в них были те мысли и чувства, о которых, оглядываясь назад, Хван и не вспомнил бы. Собрав картины и повесив фотоаппарат на шею, парень покормил Кками и вышел с дома. До метро он дошёл быстро, холодный ветер наступающей зимы не давал Хёнджину останавливаться для того, чтобы сделать снимок. Решил, что пока будет ждать Криса у метро, тогда что-нибудь и сфотографирует. А пока замёрзшие руки несли картины, Хван подавлял в себе желание сделать снимки невероятной красоты, поселившейся в городе. Дойдя до перехода, ведущего на нужную сторону, парень услышал разливающиеся звуки фортепиано. Как позже оказалось, они лились из синтезатора, которым ловко управлял уличный музыкант, отдавая предпочтения знаменитым у молодёжи мелодиям лирических песен, нежели привычным этому переходу классическим произведением. Мелочи в кармане совсем не было, и Хёнджин мысленно выругался, что не сможет отблагодарить парня за то, что тот спас его от немого ожидания из-за того, что Хван забыл наушники. Поставив картины по бокам от себя, он присел вверху лестницы на небольшое пространство сбоку для тех, кто не очень хотел выходить на улицу мёрзнуть. Смотря на прохожих, Хёнджин мысленно улыбался тому, как один придерживает дверь для того, кто идёт сзади, чтобы случайно поток ветра не ударил дверьми по носу обычному прохожему. Следуя этому примеру, так поступают все. На дверях метро это не написано и Хван не помнил, чтобы об этом говорили с ним взрослые, когда учили, как правильно себя вести. Этот жест доброты основан лишь на личных качествах человека. Такие мысли плавно подвели его к тому, что он и правда стал добрее из-за Криса. Возможно, и Феликс стал другим из-за Чана и Хёнджина. Хван точно увидел в нём изменения в прошлой игре — Ёнбок начал поступать, как игроки Сейрин — парень доверяет своей команде. Феликс поменял своё мнение, что баскетбол — это одиночный вид спорта. Несмотря на то, что командной игрой Чанбина они не одолели, но, как позже выяснил Хёнджин, на это не особо и целились. Его хотят изменить, и у Ёнбока это точно получается. Парень достал камеру и начал снимать на видео людей, гонявших свежий воздух туда-сюда. Рад, что на фоне будет играть живая музыка. Парня посещает странное чувство из-за того, что он не смог заплатить, так ещё и снимает на видео: словно он едет зайцем на троллейбусе, но его никто не ловит. — Вы так же являетесь декорацией этого места? Хёнджин немного дёргается, когда не замечает, как к нему подходит мужчина в годах, заводя разговор с ним. — Не думаю, что я украшение. Мужчина смеётся. — Не хотел Вас обидеть. Я обычно не бываю в этом районе. Это мой первый визит за долгое время в Сумиду, — осматривая парня, продолжил: — и весьма неожиданно приятный. Впервые вижу, чтобы музыканты, художники и фотографы так гармонично смотрелись в одном месте. Хёнджин пожимает плечами, не совсем понимая, как ему себя вести с незнакомцами, обычно с ним не заговаривают просто так на улице. — Я бы хотел купить у Вас картины. Парня поражает предложение, но между выбором сказать «какую из картин» и «они не продаются» парень выбирает то, чему удивляется сам, как быстро признался в этом, толком не подумав даже: — В них нет ничего особенного. — И с чего же вы так решили? — уже в какой раз вызывает улыбку у мужчины. — Они для школьной выставки, и я выбирал из тех, которые не несут для меня никакой ценности — значит они совсем не особенное. — Вы интересно мыслите, — доставая свой кошелёк, вместо денег мужчина протягивает Хвану свою визитку. — У меня проходит выставка завтра, если придёте по указанному адресу, то буду очень рад видеть у себя Ваши особенные картины, — сделал акцент на предпоследнем слове. Как только Хёнджин опустил глаза на визитку, которую уже некое время держал в руках, мужчина исчез. На небольшой картонке были написаны адрес, номер телефона и имя куратора выставки: Морияма. Хван долго не мог вспомнить, где уже слышал эту фамилию. Рассуждая о воспоминаниях не заметил, как мелодия изменилась на более медленную, парень слышал её впервые, но от того, она стала ещё более привлекательной для него. Стоило лишь подумать о том, как было бы неплохо послушать её вместе с Крисом, Хёнджин увидел знакомый силуэт, выходящий из поворота. Улыбнувшись тому, что Чан кинул пару купюр в стоящую рядом с музыкантом коробочку, его сознание посетила давно знакомая идея. Хван тысячу раз уже писал Бана, но в девяноста процентах парень делал это скрытно, тихо, боясь собственных порывов запечатлеть каждое действие Криса на бумаге. Если парень и хочет написать до завтрашнего дня нечто особенное, то он должен написать Чана. Не с обрывочных воспоминаний, не красть обрывки важных моментов и вспоминать их наедине с собой и простым карандашом, а с натуры, чтобы Бан там присутствовал, чтобы его парень перестал воровать образ Криса для своих работ, а наконец-то заполучил его всего. Увидев друг друга, они подарили один одному нежные улыбки. Холодная рука капитана прошлась по горячей щеке Хёнджина. Хван желал, чтобы через прикосновения Чан не догадался, что жар его телу придали фантазии о том, как Бан просто сидит перед ним, разрешая ловить взглядом каждую черту его тела и души. Холодок всё-таки проходился по телу от перенявших упавшею температуру рук, но тёплая улыбка парня согревала лучше любого шарфа и шапки, не давая Хёнджину и шанса остыть. Парень вмиг почувствовал спокойствие внутри, не слышал крик и ураган чувств, его глушила мелодия музыканта, которую им всё-таки удалось послушать вместе, и тепло холодных рук Криса. — Ну что, пьянчуга, голова не болит? — задорными фразами Чан не портит атмосферу, а лишь смешит Хвана. — Грубиян, — парни не оглядываются по сторонам, не обращая внимание на тех, кому будет неугодно такое поведение парней — знают, что в их действиях нет ничего неправильного. Вместо вороватых взглядов Хёнджин лишь ищет другую ладонь Бана. Знает, что за руку они идти точно не будут, но ему жизненно необходимо переплести их мизинцы хотя бы на пару мгновений. Так, он точно успокоит себя после своих странных снов, приснившись в результате смешивания пива и виски накануне. По дороге в школу Хван рассказал про незнакомца. — И что ты решил? — интересуется Крис после того, как Хёнджин поделился и мыслями о том, что мужчина выглядел довольно знакомым. — Если окажется так, что это знаменитый куратор, или хотя бы то, что его выставки имеют успех, то для мня это будет неплохим шансом показать себя. — Но почему тогда не отдал картины, которые у тебя были с собой? Неужели респект Кайтани теперь стоит дороже, чем место в хорошей галерее. — Ну, во-первых, я бы уже не успел сбегать домой и взять другие картины, во-вторых, — Хёнджин опустил глаза на свои три картины, и тон непроизвольно стал тише: — честно признаться, я не считаю эту мазанину чем-то особенным, и если уж и выпал такой шанс, то я должен использовать его. — Я считаю, что все твои картины замечательные, и ты себя недооцениваешь. — Возможно, они написаны художественно правильно и с точки зрения техники интересные, но в них нет ничего другого. Того ценного, что я мог бы написать. — Так ты принесёшь ему завтра другие свои работы? — на это Хван мотает головой. — Я пообещал себе, что смогу сегодня написать нечто особенное. С тобой уже вошло в привычку прыгать выше головы за короткие дистанции. Чан смеётся, толкая легонько его корпусом в бок. Поднимаясь, уже в школе, вверх по ступенькам, Хёнджин останавливается, глядя на большое полуовальное окно на всю стену, а именно на подоконник. — Это ведь то место на твоей картине, — только сейчас замечает Бан, переводя взгляд с полотна, которое нёс сам, на Хвана. — Что-то не так? — Разве здесь когда-либо были цветы? — взгляд Хёнджина буквально прикован к белым веточкам кику (хризантема). — Я написал цветы на картине, потому что думал, что здесь их не хватает, но они точно здесь никогда не стояли. — Поставили, — улыбается Чан, пожимает плечами и продолжает подниматься по лестнице, намекая Хвану следовать за ним, чтобы тот не отставал. Сделав быстро снимок на камеру, Хёнджин постарался отпустить странные ощущения внутри. Желание думать, что эти цветы его, он связывал с тем, что он первый догадался их сюда поставить у себя на картине. Войдя в кабинет Кайтани, в нос ударил запах свежести. Всё внутри начало тосковать по теплу и весне. Хван знал, что зима пролетит быстро, особенно их, наполненная на события холодная пора, но иногда так хотелось обратно в май, поэтому мириться с мыслью, что только-только наступила зима, совсем не хотелось. Этот свежий аромат создавал букет цубаки (камелия), стоявший на столе педагога организатора. Хёнджин подумал о том, что человек, сделавший такой приятный подарок для Кайтани, точно замечал, как кутаясь в толстые слои одежды и мотая на шею шарф, она тоскует по теплу. Хоть в Токио сейчас и не так холодно, но на улице уже не пахнет той беззаботностью и лёгкостью, чьи ароматы летают по городу в воздухе весной и летом. — А по телефону меня уверял, что тебе это всё не нужно, и ноги твоей не будет здесь в выходной день, — своеобразно здоровается девушка, видя пришедших в свой кабинет двух парней. — Это была проверка на дружбу: как быстро ты меня пошлёшь, когда стану тебе бесполезен. Ты, кстати, провалила её, — демонстративно берёт пару конфет со стола и запихивает половину в карман Чана. Последний лишь смеётся с перепалки двух друзей. — Принёс? — Хван кивает и показывает на картины в своих и Бана руках. — Может, нужна помощь, чтобы их повесить? — предлагает Крис. — Ммм, — задумчиво тянет девушка, рассматривая картины, — да, одна будет висеть на первом этаже, там уже всё готова, поэтому я сама её туда занесу, — подходит и забирает ту картину, которую нёс Чан, — а вот эти две надо будет занести в актовый и придумать на что её повесить, — подходит к своему ящику Пандоры, в котором по мнению Хёнджина есть всё на свете, и достаёт оттуда ещё одну небольшую коробку. — Инструменты вам в руки и вперёд трудиться на благо искусству, — и выперла парней за дверь, попутно сказав Хвану что-то про прибавление энтузиазма во взгляде. — Давай я понесу, — уже в коридоре Бан предлагает взять ящик с инструментами. — Ты меня девчонкой считаешь? — Крис смеётся из-за забавного выражения лица Хёнджина. — Я тебя считаю тем, кому нужно беречь руки, тебе ещё сегодня рисовать что-то «особенное». — Смеёшься надо мной? — пытается изобразить обиженность, но хорошее настроение Чана передаётся и Хвану. — Нет, просто все твои картины считаю превосходными и не понимаю, что ты хочешь сделать, чтобы удивить какого-то дядьку, которому и так уже понравились твои работы. — Просто знаю, что могу лучше. — Я и не сомневаюсь, — Чан подошёл к своему труженику чуть ближе, поднял чёлку и поцеловал его в лоб. После проведённой работы парни валятся на кресла, Хёнджин попутно закидывает свои длинные ноги на бёдра Бана, мысленно улыбаясь тому, что теперь он может это делать, зная, что Крис не будет против. Хван переводит взгляд на сцену и на секунду замирает, он бы с лёгкостью мог подумать, что этот день ненастоящий, а всего лишь его сон. На сцене стоял букет цветов в вазе. Это были распустившиеся розовые пионы с зелёными листиками возле бутонов. — Кому пришла идея в голову поставить цветы туда, где много пыли и почти нет света? — Хёнджин встретил за сегодняшний день так много цветов, что теперь словно чувствует ответственность за них всех. — Хочешь забрать их себе? Хван находит предложение Чана таким простым и естественным, будто ни для кого ни секрет, что Хёнджин позаботится об этих цветах лучше кого-либо, хоть никогда до этого не имел с ними дела. — Они же не мои, — неотрывно смотрит на них, когда заставляет себя сказать именно так. Бан чувствует разливающееся тепло внутри от блестящих глаз Хвана. Особенно хорошо ему, когда после цветов его Джинни переводит взгляд на парня, смотря на Криса, таким же взглядом. Видимо, их глаза мало чем отличаются друг от друга сейчас. — Почему ты так смотришь? — первый задаёт вопрос Хёнджин. — Как? — Будто знаешь больше, чем я. — Разве? Хван устремляет взгляд снова на букет, вспоминая вчерашний разговор с Чаном на вечеринке, когда они лежали на кровати, и осознание происходящего понемногу складывается пазлами в ответ. — О боже, скажи, что я неправильно понял, — закрывает лицо руками и трёт глаза. Бан тихо смеётся. — Не понимаю, о чём ты. Хёнджин подглядывает за абсолютно довольным Крисом, который всё-таки смог подарить Хвану цветы. Трижды. Парень встаёт и подходит к букету, рассмотрев его поближе, и когда он смог сполна почувствовать свежий аромат, Хёнджин коротко взглянул на Чана. — Иногда мне кажется, что если я захочу сказать всё, что я думаю о тебе, то испугаю. Бан смотрит на него серьёзно, в то время как внутри всё сгорает от чувств. — Не думаешь, что у меня тоже самое? Хёнджин берёт один цветок из вазы, подносит к лицу и вдыхает аромат, стараясь надолго его запомнить. Крис смотрит с замиранием на картину, что перед ним. Хван всё понимает по взгляду Чана, и ему невероятно нравится, как он может влиять на парня. — Сегодня я сказал, что хочу написать нечто особенное. — Помню. — До этого я лишь крал у самого себя воспоминания с отдельными образами и переносил на бумагу, — Бан внимательно слушает. — Сегодня я хочу закончить с этим и писать с натуры. Хёнджин ломает пион напополам и подходит к Крису, парень медленно очерчивает длинными пальцами контуры скул, словно стараясь заставить собственное тело запомнить все острые углы лица Чана. Усмехается собственным старым привычкам, когда старался запомнить каждую мелочь, украсть как можно больше деталей, чтобы вечером вспоминать их з замиранием. Смотря в глаза друг другу они чувствуют, что, если бы между ними была лампочка, она бы тут же зажглась, как стоит, осветив это помещение. Когда Хван поднимается пальцами выше, оставляет цветок за ухом Бана. — Позволь мне написать твой портрет. Ответом служит то, что Крис притягивает Хёнджина за макушку, усаживая парня на себя, и накрывает его губы своими. В поцелуе переплетается все недосказанное за месяцы, оба хотят вернуться в сентябрь и начать говорить, а не гнаться за взглядами, краткими прикосновениями и обрывочными намёками. Но в то же время парни понимают, что всё случилось как ни на есть правильно. Они неожиданно для себя научились понимать друг друга без слов, это может сильно помочь в их общей мечте, но пока Хван лишь чувствует всё то, что и Чан, и никак не может это остановить. Да и не хочет. Хёнджин делает глубокий вдох в поцелуй, идущий на границе со стоном, что ещё больше заводит Бана, но так Хван лишь вдыхает его аромат, вспоминая, как раньше нюхал Криса украдкой на тренировках или занятиях, словно пытался наворовать его запах в карманы. — Нам нужно идти, иначе я не смогу остановиться, — шепчет на ухо Чан, одновременно кусая мочку, хочет так намекнуть, что школьный актовый зал — не лучшее место для проявления их чувств. — У тебя уже в привычку вошло вечно меня обламывать? — бубнит Хёнджин, у которого уже в десятый раз случается дежавю. Шутит, хоть и понимает, что некая недоступность Бана заводит каждый раз как в первый.***
Уже по приходу домой к Хвану парни могли чувствовать лёгкое волнение, пришедшее из неозвученных желаний и снов. Те эмоции и ощущения, испытываемые ими, можно описать или понять, когда ты знаешь, что будет дальше, но один неверный вздох, один небрежно кинутый взгляд — и всё оборвётся. Они оба не могли допустить, чтобы долгожданное не произошло, оба просто не смеют допустить ошибок, поэтому готовы даже на драку с судьбой, на которой написано, что что-то пойдёт не так. Всё будет хорошо. Каждый повторял это про себя, закладывая разные смыслы, но цель была у обоих одна: в этом мире на весь день будут лишь они у друг друга. Чан знает, что такое не продержится ещё одни сутки, он так и не смог полностью понять Хёнджина, не уловил его мысли, ведь они так и остались пока неозвученные. Хван так же всё ещё помнит о секретах Криса, которые тот верно оберегает, несмотря на все чувства. Он доверяет Хёнджину всё: баскетбол, мечту, сердце… но не боль. Хочет, чтобы та оставалась только с ним, чтобы его Джинни никогда не был знаком с той стороной парня, от которой страшно даже Чану. Понимает, что все последние события только и делают, что пытаются расковырять рану, толком не успевшую зажить. Сегодня они попытаются забыться в друг друге, подарить один одному сутки, в которых не существует проблем, где не существует понятий «сын», «брат», «игрок». Сегодня есть только Крис и Джинни. Единственные роли, что они собираются сегодня примерить — это художник и натурщик, томно хранящие чувства к друг другу. — Всё хорошо? — решил уточнить Чан, заметивший в плавности движений инородную, совсем не подходящую Хёнджину некую резкость, когда Хван сначала пролил немного воды с вазы, в которую поставил цветы, забранные с актового зала. Хотя вазой трудно назвать большую банку. К сожалению, Хёнджин абсолютно был не подготовленным к тому, что ему подарят цветы, поэтому приходилось выкручиваться с помощью подручных вещей. Парень и правда был немного взвинчен, но лишь от предвкушения. — А у тебя? — решил ответить вопросом на вопрос, намекая, что кое-кто тоже себя выдаёт, пересыпая уже за края корма в миску Кками. На это Бан лишь посмеялся, пытаясь успокоиться, смотря на Хвана. Как он медленно всё приготавливает: ставит мольберт, набирает воду в стакан, достаёт краски, раскладывая их слева от себя. Крис понимает, что окончательно залип, когда не мог отвести уже пять минут взгляда от аристократично длинных пальцев Хёнджина, не спеша затачивающих простые карандаши. Запястья его манили с особой безжалостностью к его терпению. Он хотел прикоснуться к ним, почувствовать родную прохладную температуру нежной кожи, подарить краткий поцелуй выпирающей косточке, а затем сразу словить лёгкий румянец на щеках и кончиках ушей. — Мне нужно принять какую-то особую позу? — решил отвлечь себя вопросами Чан. — Садись как тебе будет удобно, это займёт много времени, поэтому расслабься и не переживай. — Я не переживаю. — Как и я, — намекает, что у него буквально тоже трясутся руки и ощущается короткий ток на задней части коленей. — У меня будет лишь одна просьба к тебе, как к натурщику. — Говори. — Не замёрзни, — сразу сталкивается с вопросительным взглядом напротив, и чтобы не долго томить парня ожиданием, подходит к нему. — От этого придётся избавиться, — Хван бережно берёт его за руки ближе к запястьям, поднимая их вверх, и стягивает футболку Бана. Они смотрят друг другу в глаза, понимая, что замёрзнуть им не позволит накалившаяся атмосфера. Никто из них не против. Хёнджин сам выбрал писать портрет в таком состоянии, когда он находится на грани того, чтобы перестать слышать собственные мысли из-за шума и из-за того, что слух, как дар, не такой нужный, когда есть зрение, позволяющее видеть такую картину перед собой. Крис же введётся на игры Хвана, потакая его желанию творить в полубреде и абсолютно опьянённом сознании. Хёнджин знает много фамилий художников, кто создавал, находясь под морфием, и лишь сейчас понял, что у «трезвенников» было что-то посильнее аптечных наркотиков. Чан опьяняет, дурманит, ускоряет пульс и сбивает дыхание, но что более серьёзней — заставляет видеть картинки перед собой, забирает мысли и время на «подумать». Видя его перед собой, Хван уже точно знает, как именно изобразит свою музу на полотне. Чувства наделили его бесконечным вдохновением, которое он больше не может контролировать, поэтому последний раз обводит пальцами контуры скул Бана и отступает, садясь перед мольбертом. Первые минуты они запомнят навсегда. Так долго они никогда не смотрели друг другу в глаза. Хёнджин, как дорвавшийся ребёнок до того, что долгое время было для него под запретом, разглядывал все черты Криса, прогоняя их через глаза, он буквально пытался пробовать его на вкус, облизывая губы, когда замечал блеск в глазах напротив. Та самая неподдельная яркость во взгляде у Чана появилась, когда Хван на него наконец-то посмотрел, как того давно хотел: жадно, не сдерживая что-то животное во взгляде, но, тем не менее вкладывая в него всё восхищение и нежность к этому человеку. Такое нельзя подделать, поэтому эта искренность и не могла оторвать от себя, словно приказывая, чтобы Бан смотрел в ответ, чтобы находил ответы на все свои вопросы там, чтобы этот взгляд был способен вылечить его страх, и парень наконец-то смог открыться и всё рассказать. И Чан смотрел… Даже когда Хёнджин переводил взгляд на бумагу, ведь ничего не менялось, словно перед Хваном на листе уже был второй Кристофер. На протяжении всего процесса Бан развлекал себя тем, что просто наблюдал за выражением лица Хёнджина, а именно, как оно меняется в зависимости от того, какую часть тела он пишет. Рисуя глаза, улыбку, ямочки лицо художника украшала еле заметная улыбка, делая его очень мягким и спокойным. Это отличалось от его холодного спокойствия, присущее Хвану. То было совсем иное. Словно, черты лица Криса способны были согревать, как нечто родное, что всегда успокаивает и даёт уверенность, что чтобы не случилось, у Хёнджина есть он. Хван начинал облизывать губы с определённым интервалом и смотреть на картину перед собой немного по-кошачьи — с еле прищуренными глазами и довольной моськой, когда дело дошло до тела: плечи, мышцы, грудь, рельефный пресс, не доходящий до конца на бумаге, словно, незавершённость давала больше места для воображения, заставляя задаваться вопросом: «Что же находится ниже: в одежде ли он или решил открыто предстать, обнажив всего себя и отдаться искусству?» Но в последних тридцати минутах было что-то совсем иное. Такое выражения Чан видел впервые, поэтому даже не мог предугадать, что же конкретно сейчас пишет Хван, почему его лицо такое обеспокоенно печальное, но в то же время смирившееся, словно, он полностью принимает трагедию внутри себя. Тогда Бан ещё не знал, что все эти эмоции были вызваны тем, как Хёнджин видит Криса со стороны и понимает, интерпретируя его скрытность, просто огромной болью из-за раны, нанесённой не так давно. И сейчас Хван добавляет метафору на картину, — именно так подумают зрители, случайно увидевши его творение. Они точно не будут знать, что в глазах Хёнджина всё именно так и выглядит. Он пишет с натуры — не с фантазий и туманно-полупрозрачных воспоминаний, а значит и переносить на бумагу должен лишь то, что перед ним находится. И именно опьянение вдохновением и минутное единение душ в самом начале позволило художнику как следует рассмотреть натурщика, чтобы понять, что на самом деле творится у него в душе. Прошло много времени. Проведённые часы на одном месте дают о себе знать немного затёкшими суставами и слегка сонными глазами, украшенными тем же блеском, всё так же горевшим тёплым огонёчком. Хван смотрит на картину, медленно кладёт кисточки на стол и немного отъезжает на стуле, словно давая картине больше пространства, понимая на интуитивном уровне, что теперь он не может ограничивать такое сокровище. Двумя руками убирает волосы назад, следом поднимая взгляд на Криса, и тихо произносит хриплым голосом из-за несмоченного горла: — Я люблю тебя. Чан не знает, насколько сильный непрекращающийся эмоциональный всплеск получил Хёнджин. Не догадывается, что тот смог окончательно его понять, лишь перенеся все черты лица и тела на полотно. Бан поднялся с места и подошёл ближе к Хвану, на чьи глаза упала тень усталости — он отдал всего себя этой работе, но всё равно держится, чтобы не свалиться спать на десять часов, лишь бы застать его реакцию, заставив взглянуть на себя глазами Хёнджина, чтобы Крис понял, что его уже давно раскусили, но, тем не менее не перестали считать его всё таким же до боли прекрасным. Чан бережно поднял лицо Хвана, смотря сверху, проверяя, насколько тот замучался. — Джинни… Сильно устал? — Негодник, — лениво улыбается Хёнджин, умирая внутри от нежности к этому человеку, знает же, что Крис не специально интригует и не смотрит на картину, а потому что искренне волнуется за Хвана. — Я могу смотреть? — тот лишь кивает, не желая терять времени. Хван уже и не замечает, что перестал моргать сразу же после последнего вопроса Чана, неосознанно стараясь навсегда запечатлеть потрясённое лицо. В тот день Бан считал себя самым богатым и бедным человеком на свете. Он имел особую привилегию над остальными — ведь не у каждого есть возможность посмотреть на себя со стороны глазами влюблённого в тебя художника. Но и так же был невероятно озабочен своим личным горем, что Хёнджин никогда не узнает, как Хван выглядит в глазах Криса. Парень смотрел и не мог поверить, что всё, что находится у него в душе понятно в немой картине. Что в самой толстой книжке слов меньше, чем в этом портрете. Выражение его лица было добрым, о чём говорили ямочки и небольшая улыбка на сомкнутых устах, но глаза себя выдавали — Чан не плакал, но скопившиеся слёзы в уголке глаз давали понять, что даже самые сильные не всегда смогут думать лишь о других, когда-нибудь мысли о собственной боли их догонят и от них будет не сбежать. Тело точно передавало все черты владельца, учтены были даже мелкие родинки на плечах и груди. Но что больше всего бросалось в глаза, что давала понять, что эта улыбка не маска, пытающая скрыть грустные глаза, а искренняя доброта человека на картине, — это цветы. Хёнджин нарисовал внутри Криса алые розы. Парень замер и не мог вымолвить ни слова. Он всё цеплялся за рвущиеся из него бутоны, казалось, что, возможно, цветы белые и такой оттенок предавала кровь Бана, окрасившая пустые белые цветы в ярко-алый цвет, символизирующий всю страсть, что накопилась в нём за последний год. Сколько горечи, уверенности, одержимости и любви было скрыто в этом кровавом цвете, которая буквально кричала о внутренней красоте и силе человека. — Ты правда так меня видишь? — лишь через некое время осмелился задать вопрос Крис. Хёнджин знал, что Чана конкретно интересует нижняя часть картины. Парень всё так же сидел возле стоящего на ногах Бана, поэтому мог с лёгкостью дотронуться губами до живота. Хван мягко положил одну руку на поясницу, а вторая опустилась ему на грудь, и медленно двигался поцелуями ровно по тем местам, где на картине находились символы любви. — Каждый из них, — каждый цветок был лично им же и поцелован. Возможно, Хёнджин всё ещё опьянён, а, может, всё смешалось с усталостью, но он готов поклясться, что мог чувствовать при поцелуях металлический привкус на губах. Перебить этот дурманящий вкус смог лишь Бан, наклонившись и страстно впившись в губы парня. Он не спешил двигаться, Хван тоже не начинал первый, надеясь, что у Криса получится почувствовать вкус собственной крови на устах Хёнджина, чтобы тот подтвердил, что тоже чувствует, чтобы художник не думал, что так рано сошёл с ума. Но Чан молчал, тоже пытаясь высказать всю благодарность и любовь лишь в одном поцелуе. Но целоваться с пьяным было ошибкой. Состояние Хвана передалось и ему. Губы нежно, но в то же время мокро, накрывали губы Хёнджина. Набирая темп Бан уже всерьёз думал, что в красках смешан какой-то афродизиак, ведь как ещё можно объяснить, почему поцелуев в губы катастрофически мало, Крису хотелось прикоснуться губами ко всему телу Хёнджина. Он начал с шеи, но после того, как футболка парня поддалась и всё-таки перестала скрывать прекрасное тело напротив, Чану стало и её мало, он опускался всё ниже и ниже, пока не оказался стоящим на коленях перед Хваном. Целуя солнечное сплетение, руками он справлялся с ширинкой, которая решила уступить, и джинсы были мигом стянуты. Теперь Хёнджин был более раздет, чем Бан. Всё, что украшало его тело, это нижнее бельё, серёжка в ухе, подаренная Крисом, и лёгкий румянец, с которым раньше удавалось бороться. Особую роль в его появлении сыграло лишь одно осознание Хвана: насколько близко его пах к лицу Чана. — Что ты собираешься сделать? — осилив полустоны, удалось вымолвить Хёнджину. — Выполнить обещание. «Господи, он помнит весь разговор в ванне», — мигом пронеслось в голове, не дав время на подумать, так как одновременно с этим Чан начал облизывать через ткань уже твёрдый член парня. — Позволишь? — уточнил Бан, цепляясь кончиками пальцев за резинку нижнего белья. Хёнджин на миг застыл перед тем, как кивнуть. Парень искренне не понимал, как он может отказать Крису хоть в чём-то. Это так же бесполезно, как запретить солнцу начинать новый день или отказать луне сообщать людям о наступлении ночи. В этом нет смысла, ведь для Хвана то, что происходит прямо сейчас у него в комнате так же невозможно остановить, как и то, что за апрелем всегда будет мягкий май, как то, что земля обернётся вокруг солнца, а луна навечно будет оставаться рядом с Землёй. Для него это так же глобально, но рядом с тем же и очень естественно. То, как должно быть. Чан на секунду поднимает глаза вверх и видит глубоко задумавшийся взгляд, из-за собственного волнения парень интерпретирует это в замешательство, поэтому хочет всё прояснить. Бан поднимается вверх, беря лицо Хвана в свои ладони. — Всё хорошо? — Хёнджин целует, одновременно ведя руками по телу. Кристофер глубоко дышит в поцелуй. — Чувства к тебе, кажется заполняют всё моё сердце, — и Хван слышит, как на ровне с бешено бьющимся сердцем, дыхание замедляется, и теперь он может слышать лишь его. — Я бы так хотел быть к тебе ближе, — Хёнджин накрывает ладонями запястья, — позволь, пожалуйста. — Джинни, ты уже самый близкий для меня. Хван смотрит ему в глаза, понимая, что готов умереть ради этих двух океанов. Абсолютно бесчестных океанов. Знает же, что у самых близких нет секретов. Понимает, что сейчас более честные его раны на руках, которые должны безумно болеть, но игнорируют боль только потому, что Чан пожелал, чтобы у Хёнджина ничего не болело. Знает, что идущий за окном серебряный дождь, отражающий свет луны, содержит в себе больше искренности к своему влюблённому ночному светилу, чем парень, которому Хван готов отдать своё сердце, просто положить в карман рубашки, чтобы и правда быть ближе. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? — настаивает Бан из-за своей невероятной способности читать поверхностные мысли Хёнджина. — Я не хочу на тебя давить, просто позволь быть с тобой, чтобы не случилось, — опять как преданный питомец умолчал обо всём, что знает. Снова не настоял. Уверен, что все эти границы из-за страха потерять. Одна лишь мысль об этом пугает, доводя до животного испуга. И Хван целует. Сначала нежно и размеренно, но затем, не в силах совладать с нарастающим желанием обладать парнем, увеличивает темп. Когда Крис опускается снова на колени, то поднимает глаза, произнося с самым чистым взглядом: — Джинни, боюсь, что теперь уже нет пути назад, — намекая, что если они вместе, то никто из них не отпустит друг друга. Им ещё предстоит вывернуть себя наизнанку ради другого, показывая все рваные раны, но сейчас им двоим надо успокоиться и подождать. Хёнджин точно уверен, что теперь они не остановятся. Он был наверняка уверен, что у него будет похмелье после этого дня. Чан начал покрывать поцелуями «реакцию на себя» через нижнее бельё Хвана, при этом уделяя внимание невероятным бёдрам парня, сжимая их с отчаянной силой. Знает, что будут синяки, но не может остановить себя от желания ощущать Хёнджина на все сто процентов. Тот это прекрасно понимает, поэтому опускает одну ладонь в волосы парня, толкая его на встречу и на «более решительные действия», а второй сжимает плечо Бана, находя кожу под подушечками пальцев невозможно мягкой, тёплой и приятной. Крис в последний раз поднимается на пару сантиметров выше, чтобы подарить поцелуй и немного подразнить парня, а следом стягивает бельё. — Скажи, что такая реакция из-за меня, — неожиданно попросил Чан, выводя Хвана из транса. — Он такой из-за тебя, — смело заявляет парень, смотря прямо в глаза. — И как часто он такой из-за меня? — не может насытиться красным и смущённым личиком сверху, при этом почти невесомо поглаживая то, о чём идёт речь. — Знаешь же, что постоянно, — возвращает руки к себе на лицо и убирает волосы назад, пытается не закрываться от смущения, так как сделает это и всё — Бан победил, а в Хёнджине уже на генетическом уровне заложено, что он просто так никогда не сдаётся. Крис улыбается, поднимает глаза снова на парня, и не спуская взгляда, накрывает ртом головку. — Посмотрим, как долго продержишься, капитан, — Чан выделяет последнее слово, будто прекрасно отдаёт себе отчёт, как оно сильно влияет на Хвана. Не давая ему никакой поблажки, замечает, как дёрнулся на встречу член, отреагировав на такие слова, сразу берёт его в рот на всю длину и наращивает темп. — Что ты… О, господи, — Хёнджин закатывает глаза. Бан придерживает рукой основание, иногда помогая тем самым себе, когда заканчивается дыхание, он водит вверх-вниз, стукаясь головкой о собственные губы. Затем снова возвращается обратно. Хван смотрит снизу и просто умирает от такого вида, он явно не был готов к тому, чтобы смотреть на то, как тот, кого он так сильно желает, целуется с его собственным членом. Хёнджин берёт Криса за волосы и оттягивает их немного назад, применяя минимум силы, скорее, просто, чтобы подтолкнуть Чана к более решительным действиям. И это помогает: Бан поднимает глаза наверх, сталкиваясь взглядами и принимает на всю длину. Хван тут же шипит от удовольствия, закатывая глаза, но резкие толчки о стенки горло Криса не дают разорвать взгляд на слишком долго. Чан хмурится, и в уголках губ становится немного мокро из-за невозможности нормально дышать. Он может, но собственное возбуждение не даёт сосредоточиться на дыхании и заставляет думать лишь о парне сверху. Из-за прилагаемых сил у Бана намокли волосы около лба и от влажности стали немного волнистыми. Для Хёнджина сейчас не было ничего очаровательнее и естественней, как это. Таким старательным Хван видел Криса только на площадке, это заставило улыбнуться. Заметив улыбку на устах парня, Чан с причмоком достаёт член со рта. — Что? — Ты даже не представляешь, как прекрасен сейчас. — Судя по твоему довольному лицу, немного могу вообразить. Хёнджин толкает Бана чуть вперёд, чтобы тот упирался спиной в небольшую тумбу, и, не оставив никакого пространства для того, чтобы Крис двигался самостоятельно, засовывает член обратно в рот и начинает двигаться в своём темпе. — Пора выполнять обещание, Кристофер. Разрешение на оттрахать своего парня в рот Хван не спрашивает, тот давно получил его, но, несмотря на то, что он полностью осмелел от вседозволенности, Хёнджин понимает, что долгие часы ещё будет зализывать прощения из-за такой дерзости. Парень ещё не догадывается, как самого Чана ведёт от такого наглого Джинни. Собственная воля есть только у рук Бана, и парень этим очень даже пользуется: полностью принимая в рот парня, пальцами он гладит яйца, затем сжимает бёдра, оставляя красные следы, намекая тем самым, что как только его рот будет чуть более свободен — на них сразу останутся следы от засосов. Следом начинаются более раскрепощённые действия: Крис подушечками пальцев щекочет поясницу Хвана и спускается всё ниже. И наконец находит пальцами промежность, проталкивая на пробу сначала один, там мокро от того, что Чан намочил пальцы естественной смазкой с члена Хёнджина, поэтому всё входит без проблем. Бан улыбается в моменте, когда его слух ласкает долгожданный протяжный стон, который Хван отчаянно пытался скрыть, чтобы не кончить раньше времени от реакции собственного голоса на действия Криса. Но тут он был не в силах сдерживаться — это заставляет вспомнить их первый раз, когда они только-только признались в чувствах, и эмоции оказались настолько сильны, что снять напряжение помогли только тёплая ванна и горячие первые и осторожные прикосновения к друг другу. Сейчас всё ощущается ещё ярче, они точно не остановятся — это, всё равно, что попросить солнце перестать светить, а морям указать не создавать волны. Всё происходит абсолютно естественно, и они оба понимают, что даже если бы кто-нибудь зашёл, они не смогут оторваться друг от друга. Как только Хёнджин думает от том, как он трахает рот капитана при ком-то — сразу заливается горячей краской и чувствует, как член пульсирует во рту Бана ещё с большей активностью. — О чём подумал? — Крис не мог упустить изменения в паху парня, поэтому сразу же решил узнать, вытащив член с отдышкой. — Думаю лишь о тебе. — Враньё. — И как заставишь говорить? Чан тут же смело вводит второй палец, не давая привыкнуть, начинает двигать им активнее. Затем высовывает язык и заставляет биться головку об его собственные губы. Следом начинает дразнить, просто целуя. — Молю, хватит, — закрывает лицо руками, он так близок, что хочет снова, чтобы Бан взял в рот. — Любой каприз за твоё признание, — обводит шершавым языком всю длину парня. — Ну же, Джинни, говори. И тот не выдерживает. — Представил, как в такой позе нас кто-то увидит из команды, или какая-нибудь девчонка из группы поддержки, которая мечтает о тебе. — Уверен от такого бы никто не смог отвести взгляд, — смеётся капитан, понимая, что это всё лишь от желания Хвана обладать им. Тот максимально понимает Хёнджина, ведь сам хочет, чтобы все узнали, что Хван принадлежит только ему. Бану не стыдно, каким жадным стал, ведь только от мысли, где Хван снизу, внутри всё сжимается от нетерпения. Крис понимает, что больше не может сдерживаться и поднимается с колен, впиваясь жадным поцелуем в губы Хёнджина. — Ты же не надеялся кончить сейчас? Не хотелось бы, чтобы твой дружок всё остальное веселье был вялым. — Так не веришь в себя? — понимает, что ходит по острию ножа, знает, что Чан во время секса намного грубее и властнее. — Думаешь, у меня бы не встал ещё раз, просто взглянув на тебя? И Хван добивается того, чего хотел. Ему невероятно нравится эта сторона Бана. Поэтому, когда Крис ведёт того в сторону постели, а затем толкает на подушки, сразу забираясь сверху, по-собственнически подминая того под себя — Хёнджин лишь довольно стонет в губы. После долгих поцелуев, которые смягчали ощущения от четырёх пальцев внутри, Чан закидывает ноги Хвана себе на плечи. Их двоих невероятно сильно ведёт от друг друга, целуя и облизывая уши, Бан шепчет неразборчивый бред, из которого можно было понять только отдельные фразы о том, как он давно хотел Хёнджина, какой его мальчик желанный, и как он обещает, что Хван не забудет этот день никогда. Хёнджин лишь думает о том, будто Крис не знает сам, насколько для Хвана это тоже важно, и что, если бы и хотел, то никогда бы не забыл и мелкой детали — даже если очень захочет. Всё это слишком ценно. Сам Чан для Хёнджина очень ценный. В моменте, когда на Бане ничего не остаётся из одежды, и он водит по всей длине своего члена, Хван в моменте на пару секунд подвисает. Во-первых, он не видел ничего более возбуждающего. Во-вторых, до него полностью доходит осознание, что сейчас будет происходить. Ну и в-третьих, Хёнджин не может до конца поверить, что он добился своего, и этот парень сверху и правда обратил своё внимание на него. Хван резко притягивает Криса для очередного поцелуя, но на деле лишь говорит ему в губы, смотря прямо в глаза: — Это ты не смей забывать ни на секунду, что сейчас происходит. — Забыть тебя? — Чан облизывает шею парня, даря тому горячее дыхание и нежные редкие поцелуи во все места нежной кожи. — Твоё лицо уже отпечаталось на сетчатки глаз, твой запах преследует меня повсюду и ощущается уже роднее, чем кислород. Твоё тело —вот моё главное искусство. Мне хочется верить, что именно я помог тебе сделать его таким идеальным. Ты сам как произведение искусств, такой невероятный, — кусает за шею, оттягивая кожу немного на себя, — и такой мой. Бан поднимается чуть выше. — Ты хочешь, чтобы я принадлежал лишь тебе? — смело спрашивает Хван. — Джинни… Мой милый Джинни, — покрывает всё его лицо поцелуями, говорящими о том, что, несмотря на всё возбуждение и опьянённый разум, Крис никуда не может делать всю нежность и трепет испытываемый к Хвану, — моё сердце уже в твоих руках, ты владелец и хозяин моих мыслей и разума. Тот, кто поселился у меня внутри, если ты назовёшь сам себя моим — я буду самым счастливым человеком в мире. — Я твой, — Чан довольно улыбается. — Позволишь? Тот понимает, о чём говорит Бан. Как минимум из-за ощущения, как о его проход трётся нечто большое и влажное. — Разве я могу отказать тому, кому так давно принадлежу? — чувствует, как следом за этим признанием, головка медленно проталкивается внутрь. — Лучше бы у меня в голове было пусто, — признаётся Крис, — не могу перестать думать, что это твой первый раз. Кажется, что никогда не был настолько счастливым, как сейчас. Внутри будто что-то разорвётся. Хёнджин понимает, что именно из-за этого Чан такой осторожный. Не может перестать представлять, как через время, когда для них секс станет чем-то постоянным, каким Бан будет тогда. Сам себе признаётся, что ждёт этого с огромным нетерпением. Ловит себя на мысли, что ему недостаточно близости с Крисом даже тогда, когда эта самая близость и происходит. Это явно значит, что Чану нужно быть посмелее. Хван не считает себя хрустальным, поэтому не может скрывать взгляд, который отчаянно кричит, насколько тот хочет Бана, и лучше бы тому поторопиться, если Крис всё ещё хочет занимать верхние позиции. Хёнджин чувствует, как Чан толкается ещё дальше. В этот момент Хван только и может повторять, что он только его. И когда его охмелённый бред превращается в целое предложение, которое удаётся разобрать, а именно: «Бан Хёнджин звучит неплохо, да?», — Чан одним толчком полностью входит до конца, тем самым выбивая самый громкий стон за сегодняшний вечер. — Повтори ещё раз, — настаивает капитан, убирая влажные волосы за уши, желая полностью видеть довольно-расслабленное личико второго капитана. — Бан Хёнджин, — даже не думает не слушаться — сейчас он сделает всё, о чём бы Крис не попросил. — О, боги… — он так сильно хотел дать себе и Хвану времени привыкнуть к ощущениям заполненности, но он сейчас чуть ли не кончил просто от слов парня. — Ты же не надеялся кончить сейчас? Не хотелось бы, чтобы твой дружок всё остальное веселье был вялым, — дразнит Криса Хёнджин его же словами, снова намереваясь вернуть то самое собственническое настроение Чана. — Обожаю, — начинает осторожно двигаться, понимая, что долго так не продержится. Бан хочет быть осторожным, но с этим наглецом, не умеющим держать язык за зубами, вообще не получается. Крис вытаскивает член, а затем, не дав Хвану на выдох, вставляет одним толчком на всю длину. — Даже не надейся, что ночь пройдёт быстро, — шепчет в губы Чан. Бан переворачивает Хёнджина на живот, слегка поднимая его бёдра, и начинает медленно толкаться. Мысли пьянят, когда Крис замечает за Хваном, как тот сам насаживается на него, ускоряя темп. — Я готов просто дрочить на твою задницу, — Хёнджин так и знал, что Бан именно такой в постели: не может не шептать всякие пошлости. Поэтому всё, что может сделать Хван — поддержать его настроение, ведь сам он абсолютно такой же: — А разве ты так никогда не делал? Например, в душе? Когда мы остаёмся вдвоём, и я могу видеть твою задницу? — Продолжай, — Чана явно ведёт от такого смелого на разговоры Хёнджина. Он старается вслушиваться, в то, что Хван говорит, его перебивают только сильные толчки, вбивающиеся в Хёнджина. — Ты знал, что она у тебя ахуенная? Я так ненавидел наши душевые кабинки в спортзале. Видеть тебя постоянно и не иметь возможности прикоснуться к себе, когда это так требуется. — В каких местах ты трогал себя, думая обо мне? — В душевой кабинки спортзала, когда был один, у себя дома, часто хотелось на том же уроки английского, просто смотря на то, как ты сжимаешь карандаш своими руками. — О господи, Джинни, я имел ввиду, какие части тела ты трогал, — но откровение Хвана ему понравилось намного больше. Хёнджин не признается, что ему бы в жизни смелости не хватило мастурбировать в школьном душе, он хотел, но не быть застуканным капитаном, когда тот кончает, выкрикивая его имя от бессилия сдержаться, — второй капитан желал намного больше. Толчки становятся всё грубее и быстрее. Чан водит по всей длине члена Хвана, чтобы как-то скрасить его ощущения — не знает, что от толчков сзади его ведёт сильнее. Бан быстрыми движениями меняет позу. Он садится, опираясь спиной о стенку кровати, и усаживает Хёнджина спиной к себе на свои бёдра. Позу выбрал не просто так: Крис увидел зеркало напротив кровати и повернул их обоих так, чтобы они сидели и видели во всех деталях, как член Чана с громкими толчками входит и выходит из Хвана. Хёнджин ругается себе под нос, он не из тех, кто будет хныкать, как бы сильно не хотел. Из-за того, что Бан держит руками ноги Хвана, чтобы входило намного глубже, Хёнджину приходится самому ласкать свой член, за этот вечер он слишком привык, что это делает только Крис, поэтому на минуту уже начинает тосковать по его ладоням. Бан быстро находит ту самую точку и понимает под каким углом должен толкаться, ведь он никогда не слышал музыки слаще, чем отчаянные стоны Хвана, которые он пытается заглушить, кусая свои плечи. — Молю, не делай себе больно. Кусай мои. Того не надо много раз просить, и вот уже через мгновение Крис чувствует острые зубы на коже шеи и умирает в удовольствии. Он точно знает, что останется след, знает, что он будет виден, знает, что на шеи Хвана уже целая россыпь таких. Они явно не думают о последствиях, но именно в этот момент всё кажется абсолютно неважным кроме удовлетворения друг друга. Чан ставит ступни парня на свои колени, начинает двигаться в бешеном темпе и возвращает руки на положенное место, по мнению Хван Хёнджина. Его толчки такие грубые, но поцелуи в заднюю часть шеи абсолютно нежные. Всё это ощущается как контрастный душ, от чего Хёнджин чувствует, насколько он близок, но проиграть уже просто не может. Либо ничья — одновременно. Либо Бан первый, а затем будет дорабатывать штрафные ртом. Крис резко понимает правила его игры и решает, что тоже хочет выиграть, поэтому переворачивает Хвана в изначальную позу. Пока парень лежит на спине, закинув ноги на плечи капитану, тот шепчет привычные пошлости. Хёнджин знает, чего тот добивается, поэтому тоже жульничает. Хватает Чана за шею и валит его под себя, усаживаясь сверху. — Посмотри на меня, — призывая к тому, что они должны смотреть друг другу в глаза, — нравится? — спрашивает Хван, самостоятельно усаживаясь на всю длину. — Спрашиваешь, нравится ли мне то, что я вижу перед собой, — ухмыляется Бан, приподнимая того за бёдра, и грубо входя в него редкими толчками. Хёнджин понимает, что это работает слабовато и надо придумать что-то посерьёзнее, поэтому через минуту спрашивает первое, что приходит в голову: — Ты бы хотел кончить на лицо или внутрь? — Пиздец… — по изменившемуся выражению лица Криса Хван всё понимает: это именно то, поэтому нужно развить эту тему. — Если хочешь на лицо, то я бы хотел попробовать тебя на вкус, поэтому можешь в рот. Если захочешь внутрь, боюсь, тебе придётся ещё раз активно поработать языком и убраться за собой. Christopher, you're going to have to stay after class and clean up, you've been talking to your neighbor too much and you're obviously late, — имитирует акцент их преподавателя по английскому, напоминая о том разе, когда Чан пришёл к нему, когда Хёнджин был оставлен после занятий. И это было конечной точкой после минуты бесконтрольной быстрой долбёшки в Хвана, Бан кончает внутрь, добавляя с интервалами толчки, полностью изливаясь в парня. Накрывает губы Хёнджина в поцелуи. — Никогда не говори со мной на английском, пожалуйста, — после этих слов Хван обещает выучить родной язык Криса в идеале. Хёнджин слазит с члена Чана, и тот резко подминает его под себя. — Мы не закончили, — намекает на возбуждение парня. Хван не понимает, что сейчас будет происходить, пока Бан не спускается ниже, раздвигая ноги Хёнджина шире, беря его член в руки, а языком вылизывая свои следы. — Крис, нет, подожди, я же пошутил, — Хочет того убрать от себя, но Чан свободной рукой перехватывает руки Хвана, не давая тому возможности сопротивляться. Через мгновения, когда Хёнджин максимально близок из-за странного ощущения, когда тебя вылизывают, Бан тихо говорит: — Говоришь, был бы не против попробовать меня на вкус? — Что? — не может полностью понять сказанное, когда уже видит, как Крис набрал в рот то, что ещё недавно было внутри Хвана, поднялся вверх, открыл рот Хёнджина и вылил через поцелуй свой «собственный вкус». Ощущая, как член трётся о пресс Чана — Хван тут же кончил из-за переполняющих его эмоций. — Ахуеть… — выдыхает Хёнджин, когда они оба просто лежат на кровати, соприкасаясь плечами. — Точнее не скажешь. Хван смотрит на последствия сегодняшнего дня: одеяло с подушками на полу, простынь помялась, рядом лежит голый капитан со спермой Хёнджина на животе. Парень резко закрывает лицо руками и смеётся в ладони. — Что такое? — так же весело улыбается Бан, заразившись его смехом. — Думаю, что никогда не был таким счастливым, как сейчас, — опять повторяет за Крисом. Оставшуюся ночь они так и не смогли заснуть. Не смогли справиться с эмоциями, поэтому на протяжении нескольких часов просто целовались и разбирались с возбуждением один одного разными способами. Сон пришёл в их дом лишь под утро, когда они обессиленные легли один на одного, словно стараясь стать одним целым.***
— Может, поедем ко мне? Закатное солнце наполняет комнату Минхо алым светом и нежно щекочет последними минутками света лица двух парней, лежавших на кровати с котёнком посередине. Джисон спрашивает будто невзначай, хотя нервные нотки не получится скрыть от того, кто знает его слишком хорошо. — Тебе страшно, — не спрашивает старший, прекрасно понимает, что Хан, только поднимаясь в квартиру, десять раз передумает из-за последствий, но из-за того, что уже пообещал признаться, просто отсрочит этот момент, развернувшись уедет обратно к Минхо. — В моей семье никогда не поднималась эта тема, не могу даже представить последствия, и как будет протекать разговор. Сейчас думаю и вообще не могу вспомнить ни разу, чтобы родители хотя бы единожды просто упомянули или пошутили на эту тему. В моей семье либо делался вид, что такого не существует, либо они на самом деле думают, что такого не бывает. «Такого?» — думает Ли, когда не понимает, почему Джисон даже сам для себя не может определиться, как это вообще называется. — Ты должен поехать один, — уверенно говорит старший. — Я помню, что обещал, что этот момент мы пройдём вместе, но я почти уверен наверняка, что ты сам хочешь поехать один, — тут же встречается с хмурым взглядом Хана. — Давно ты лучше меня всё знаешь? — щипает в бок Минхо и удовлетворённо улыбается, слыша заветное «Ай!». — Только ты сам знаешь, какие слова подбирать, — не отпускает надежду пояснить своё решение, — и не будешь переживать, что я ляпну какую-нибудь глупость. — Что-то по типу, что ты самая выгодная партия? — вход пошла уже щекотка — Ли явно проверяют сегодня на рефлексы. — И в чём я буду не прав? — довольно улыбается. — Самовлюблённый котяра, — прячет свою улыбку в шее Минхо, не показывая тому, что вообще-то за это тот ему и нравится. — Разве я влюблён в себя? — вмиг становится немного серьёзнее, когда делает акцент на последнем слове. — По-моему, в кое-кого другого. Джисон опять по-дурацки улыбается, не понимая, как тот вообще может говорить такие вещи без грамма стеснения. Его мысли о полном отсутствии скромности прерывает длинный выдох Ли. Понять, о чём думает Минхо порой просто невозможно, особенно, учитывая, с какой скоростью меняется ход его мыслей. — О чём думаешь? — Хан давно понял, что лучше не ломать себе голову, а просто спросить прямо — это единственный способ разобраться с Ли. — Полный бред в голову лезет. — Я слушаю, — интонация в голосе говорит сама за себя — он настаивает. Минхо выводит круги у Джисона на животе, игнорируя точные линии пресса. Парни лежат без футболок из-за температуры в комнате, но теперь прикосновения начали казаться ещё более обжигающими. — Сколько раз у тебя было до меня? — осторожно подбирает слова Ли. Хан пшикает нервным смешком. — Не думал, что для тебя это важно. — Я не поэтому спрашиваю, — отвечает ему той же монетой, щипая парня в бок. — Не так много, чтобы переживать об этом, — честно отвечает Джисон. — И ты не скучаешь по тому, чтобы быть сверху? — спрашивает так, будто это самый обычный вопрос по типу: «как дела?» или «чем занимаешься в субботу?», но долгое молчание до него полностью выдаёт Минхо, говоря о том, что он десять раз подумал, стоит ли задавать такую странность, и как правильно вообще подобрать слова. — Тебе бы хотелось..? — не знает, как правильно закончить мысль, тот думает явно меньше, поэтому выпаривает первое, что приходит в разгорячённый разум. Ли снова сначала молчит некие мгновения. Эта происходит всего пару секунд, но Джисону с его закипающей головой кажется, что Минхо полчаса молчал, пока думал, насколько Хан дурак спрашивать такое, когда сам недавно назвал Ли бесстыдником. — Сначала забрось в корзину больше, чем я. Лицо Джисона надо было видеть, но между: посмеяться над его красными щеками и поцеловать парня от умиления, — Минхо выбрал второе. Поцелуй был быстрый, Ли просто накрыл его губы своими и чмокнул, больше улыбаясь, нежели реально занимаясь делом, — как думал Хан. Для Ли это был лишь немного тревожный момент: не надоест ли Джисону быть постоянно снизу? Минхо знает, что тому нравится, но не может не чувствовать, как каждый раз для этого вначале парень переступает через себя. Теперь Хан вообще не задумывается о мыслях старшего, когда тот кинул ему вызов. И как Джисон может его не принять, когда в штанах стало значительно теснее лишь от навязчиво появившейся картинки в голове, где Ли под ним не как обычно, а как Хан давно желал, но боялся себе признаться? — Ну, котяра… — пытается сбросить появившееся напряжение, доводя Минхо до приступа, щекоча его во все запретные зоны.***
Домой Джисон приезжает уже поздно вечером. В квартире его встречает опять только отец. Парень думает, что мама слишком часто в последнее время остаётся на работе на дополнительные смены. — Мама решила, что работать без выходных намного веселее, чем проводить время дома с семьёй? — не знает, зачем использует такой тон и сарказм. Хан понимает, что всё это из-за переживаний, но он хотел быть сегодня намного мягче, чтобы хотя бы вначале разговора сгладить углы. И как же он рад, когда осознаёт, что для отца такой Джисон намного привычнее, чем тот, который пытается подбирать слова. — Она собирается брать отпуск через неделю, поэтому решила закончить все важные дела одним махом, — старший Хан двигается на диване, призывая тем самым сына сесть рядом, — а то, что можно сделать дома — я беру на себя, чтобы помочь и хоть немного разгрузить эту последнюю неделю. — Обещай, что в отпуске не позволишь ей ехать на работу только из-за одного какого-нибудь звонка. Отец тихо смеётся. — Обещаю. Они оба знают, что им надо поговорить, но как будто неосознанно избегают этого, пытаясь обсудить вообще всё на свете кроме того, что случилось недавно. — Я могу помочь? — Джисон указывает взглядом на стопку бумаг на журнальном столике. — Валяй, — довольно соглашается старший, — ты же уже знаешь, что и как надо делать. После того, как темы закончились, отец понимает, что, как взрослый, он сам должен подтолкнуть сына первым. — Кто тот парень? — спрашивает будто между строк, но Хан в голове отсчитывал секунды, когда придётся говорить без возможности избежать этой темы. — Я не знаю, что тебе сказать, — с тяжёлым вдох-выдохом сообщает младший, когда голова готова взорваться от мыслей, — вернее, знаю, что, но не знаю как, — Джисон лишь может мысленно надеяться, что несмотря на всю безграмотность речи уж родной папа должен понять. — Я тебе говорил, как познакомился с твоей мамой? — вдруг спрашивает старший. Хан не понимает, к чему это сказано, но лучше они уже будут говорить об этом. — Знаю, что в университете. — Это да, но при каких обстоятельствах? — Джисон на это лишь пожимает плечами, думая, что он не настолько плохой сын, он бы помнил, рассказав кто-нибудь из родных об этом, но такого точно не было. — Ты родился тогда, когда твои дедушки и бабушки уже были на пенсии, поэтому я не знаю, помнишь ли ты, что у меня тоже была семья врачей, — Хан кивает — сложно не замечать одни и те же привычки, присущие определённой профессии, даже у разных поколений. — И в то время было абсолютно нормально, даже правильно, когда родители сами выбирают невесту или жениха для своего ребёнка, — Джисон внимательно следил за ностальгическим взглядом папы. — Так было с моим отцом и с его отцом, и, понятное дело, что будет правильным, если так случится и со мной. Сейчас я даже с трудом вспоминаю, как она выглядела. — Твоя невеста? — легко было догадаться. — Ага. Помню только, что звали её Наоко. Мы всё детство провели вместе, играя в домах друг друга из-за того, что наши отцы были не только коллегами, но и хорошими друзьями ещё со студенческих времён. Мы были обещаны друг другу ещё до рождения и коротали вместе время только потому, что больше было не с кем, — отец откинулся на спинку дивана, не желая больше даже смотреть на эти бесконечные листы бумаги, Джисон бы тоже последовал его примеру, но ему срочно надо было куда-то деть свои руки. — Не сказать сейчас: нравилась она мне или нет, помню, что она была очень скромной и доброй. В каких-то местах очень даже милой девушкой, когда мы подросли. Про неё я всегда думал, как данность, иногда как ответственность перед родителями. Тогда я хотел стать врачом и завести семью, поэтому никогда не противился мысли, что моей женой станет именно Наоко. Хан слушал очень внимательно, слышать такие истории от отца — большая редкость. Парень так же иногда бросал взгляд на лицо старшего и видел ту самую улыбку. Она всегда появлялась, когда разговор заходил о маме Джисона: — Я с отличием закончил школу и поступил туда, куда хотел. Мы по-прежнему виделись с Наоко по выходным: гуляли или просто ужинали семьями, — старший Хан взглянул на сына, будучи уверенным в том, что тот тоже улыбается, догадавшись, о ком сейчас будет идти речь. — А потом начались занятия, на которых была она, — с особой, еле заметной нежностью в интонации выделил последнее слово, — очень громкая, взбалмошная, вечно думающая, что права только она одна. Джисон и правда уже улыбается почти так же, как и отец. — Мама… — Это сейчас она спокойная, потому что устаёт на работе и дома хочет побыть просто женой и матерью, но в рабочих моментах я всё ещё часто вижу тот самый ураган в её глазах. Помню, как отчётливо решил ещё в университете, что её не выдержит ни один начальник, поэтому я просто обязан сделать всё, чтобы открыть ей собственную клинику, чтобы она по миру не пошла, — младший смеётся. — Тогда для меня было потрясением, что, оказывается, можно не только знать, что кто-то будет твоей женой, но точно чувствовать и хотеть, чтобы другой человек стал твоей семьёй. Помню, насколько это было не вовремя и вообще не кстати. Я даже пытался игнорировать это. Были моменты, когда поступал вообще, как полный придурок. — Например? — парень ловит себя на мысли, что он сильно нуждается в подробностях из-за того, что точно улавливает некую параллель. — Звал Наоко чаще гулять, даже среди полностью загруженной недели. Пытался узнать лучше, каким человеком она стала, о чём думает, с чем не согласна. Из-за последней пары слов Джисону всё стало понятно: — Пытался в ней рассмотреть другого человека, — не спрашивает — утверждает. — Да… И как ты мог понять: всё было четно, — жестом указательного пальца показывает на окружающую обстановку. — Что произошло? Почему перестал сопротивляться? Старший усмехнулся. — Твоя мама первая подошла и сказала, какой на мне дурацкий галстук. «Бельчонок, ты быстрее, чем два метра в час собираешься двигаться?», — всплывает в воспоминаниях Хана первое, что сказал ему Минхо, и откровенно смеётся, повторяя недавно проделанные действия отца — укладывается на спинку. — Это в её стиле. — В то время, ты даже не представляешь, насколько это было в её стиле. Казалось, что ни с чем другим тогда и не могла ко мне обратиться, поэтому ради неё я и хотел стараться стать лучшим, чтобы она захотела подойти ко мне за помощью. Стать для неё опорой было для меня главным приоритетом. Никогда не воспринимал её как данность. Она была расположена ко мне, но я всё равно хотел её добиться. Знал, что с этой женщиной никогда нельзя расслабляться — лишь тогда она станет моей. Хотя даже сейчас, как ты мог заметить, не могу сказать, что как-то расслабился и много отдыхаю, — оба смеются, и Джисон видит, что в этом и есть их счастье — быть друг для друга примером. — Как отреагировали родители? — Сейчас ты знаешь своих бабушку и дедушку, как милейших людей, — говорит конкретно про своих мать и отца, — а твоей маме они вообще звонят чаще, чем родному сыну, но тогда отец был очень зол. Не понимал, почему я так поступаю, если с самого детства ни разу не показывал характера или просто не соглашался с продиктованными установками, а в сумме с тем, что они видели, что в какой-то момент я проводил времени с Наоко больше чем обычно, очевидно после этого разговоры про женитьбу речь шла активнее, и я оказался полным эгоистом и козлом. Он не понимал меня, почему я так поступаю, ведь он женился на той, что выбрали родители — и так было правильно, ведь он не встречал никого другого, и в итоге они с мамой полюбили друг друга. Они имели общие взгляды, поэтому смогли быть вместе всю жизнь. — Бабушка тоже злилась? — смог предположить Джисон из-за рассказа отца об «общих взглядах». Но старший лишь помотал головой. — Я был очень удивлён, но именно она поговорила с отцом, чтобы тот объяснил своему другу, что такое бывает, и очень хорошо, что это случилось до женитьбы, когда под сорок лет мы бы нашли себя очень несчастными, — старший немного помолчал. — Тогда я совсем не понимал, почему столько ссор из-за того, что я влюбился и хочу, чтобы все были счастливы. Я не нарушал закон, не сделал ничего дурного: ведь сейчас я понимаю, что тогда я просто гулял с Наоко, хотя мог сделать намного неисправимее вещи, после которых точно бы понёс ответственность перед ней и её родителями. Я всего лишь полюбил, — повторил он чуть тише. — Тогда я запомнил свои мысли и эмоции и решил, что когда у меня будет сын или дочь — я пойму их выбор, ведь это именно то, что ты совершенно не можешь контролировать. Правда, тогда, я не думал, что может быть и «такое» — Джисон словил себя на мысли, что в семье Хан явно есть проблема с тем, чтобы вещи называть своими именами, — но, уверен, ты думаешь примерно так же, как и я тогда: «Почему я должен извиняться за то, что влюблён?» — Как ты понял, что я влюблён? — после последней фразу отца у Хана от неловкости чуть язык не поломался повторить такие громкие слова. Парень так же промолчал о том, что вообще-то ему хочется кричать извинения, пока не понятно за что, но мысль такая присутствует. — У вас с мамой это общее, — младший внимательно посмотрел на мужчину, — вы становитесь спокойнее. Тише говорите, больше думаете. Со стороны для других кажется, что вы закрываетесь, но это лишь желание больше находится с тем, кто смог тебя понять, когда приходит осознание, что больше не нужно для кого-либо играть непонятно что — на душе становится спокойнее. Вместе с этим и вы двое успокаиваете свой пыл. Характер невозможно поменять, поэтому и ты, и мама навсегда останетесь такими, какими и были всегда, но с нами — будете искать покой. — Ты с самого начала знал… — делает вывод Джисон. — Лишь догадывался, что у тебя кто-то появился, когда увидел его — всё стало понятней. — Честно, я ждал, что ты скажешь, что в моём возрасте важнее учёба и карьера, а всё остальное придёт потом, — парень и правда думал, что выше сказанное чуть более в стиле отца. — Джисон, так говорят лишь те, кто никогда не любил. Хан явно почувствовал, что всё, грузившее его долгое время, медленно растворяется. Перед сном, спустя пары часиков разговоров о студенческих годах мамы и папы, он засыпал с улыбкой на лице просто из-за возникшей мысли, что первым он хочет отчитаться не Минхо, а старшему Ли. А затем вообще прыснул от смеха в подушку, ведь его мысль вообще не имеет смысла: старшего ведь тоже зовут Минхо. Не понимает, чья эта вообще была идея, назвать их одинаково. Понимает, что нужно срочно ложиться спать из-за абсолютно дурацких мыслей, которые лезут в голову от сильного эмоционального всплеска и отсутствия сил противиться сну.***
Галерея, в которую с утра отправил Хёнджина Крис, была в приглушённом жёлтом цвете. Почему-то атмосфера, царившая в помещении, казалась парню немного интимной, уединяя посетителя с искусством ещё больше. Такое настроение помещения лишь заставляла вспоминать события сегодняшней ночи. Хван скидывает всё на то, что он не выспался и, когда полностью здесь всё осмотрит, наконец, сможет освободиться от сладких воспоминаний, заставляющих думать лишь о том, что сразу после выставки он пойдёт не домой, а к Чану. Хотя эти понятия в каком-то роде уже едины. Из раздумий его вытаскивает голос сзади: — Как назвали картину? Хёнджин и не замечал, как он и мужчина позади него уже несколько минут пялятся на, недавно сюда повешенную, картину Хвана. — Кё:касуигэцу, — говорит и лишь тогда поворачивается к оппоненту, сразу же сталкиваясь с удивлённым взглядом того самого мужчины, который и позвал его поучаствовать в этом. — Морияма-семпай, добрый вечер, — они поклонились друг другу. — Этому есть причина? — у него было столько заготовленных вопросов о том, считает ли Хёнджин наконец свои работы особенными, как он этого добился, хотел похвалить, но одно лишь слово выбило его из привычного образа, явно как-то откликаясь внутри. — К этим розам нельзя прикоснуться, — указывает взглядом на цветы на картине, — но я точно уверен, что они есть. — Молодёжь сейчас не использует такие старые слова, — понимает, что тянется к пачке сигарет в кармане, но в моменте отдёргивая себя от того, чего хочется больше всего, мысленно напоминания себе потом сделать фишкой его выставок то, что на них можно курить — это, конечно, риск, но сейчас это бы его очень даже спасло. Хван достаёт маленькую квадратную картину, что до сих пор была у него под чехлом и показывает Морияме. — Честно говоря, вот, что меня вдохновило, — протягивает небольшую картинку с двумя незнакомцами и подписью сзади. — Она подписана так же. Мужчина смотрит и не верит. На его лице появляется улыбка, но глаза наливаются тяжёлым чувством. — Кто же вам дал её? — Я нашёл её в антикварной лавке, — немного помолчав, Хван смел предположить, чётко понимая, что лезет не в своё дело, но заглушить любопытство не может: — Честно говоря, Вы выглядите так, словно эта картина Вам хорошо знакома. — Само собой, я хорошо знаком со своими работами. Глаза Хёнджина расширяются. — Не может быть, — не в состоянии понять самого себя, почему вдруг перешёл на шёпот. Морияма берёт руку Хвана и накрывает ею картину. — Я буду счастлив, если эта частичка памяти останется у того, кто понимает чувства, изображённые на этой картинке. Из-за тона и грустного взгляда Хёнджин может догадаться, что людей «понимающих чувства на этой картинке» осталось на одного меньше. Парень хочет задать так много вопросов, но голосовые связки будто жались и не могут произнести ни звука, любое слово может сделать только больнее. Он не знает всей истории, но почему-то точно уверен, что прямо сейчас наверняка ощущает все эмоции Мориямы. — Вы смогли? — не понимает, зачем спрашивает, ведь точно знает, что нет. Наверное, маленькая надежда всё равно не потухла в сознании Хвана, что у этой картины счастливый финал. Только через мгновение парень понимает, что его хватило лишь на два слова, поэтому не факт, что мужчина его правильно понял. Морияма улыбается. — Всё, что я могу сказать, друг мой: чтобы тебе когда-либо не говорили, во что бы не заставили поверить, всегда помни, что у любви нет стыда и смерти. И единственное, что есть правда — это то, что ты испытываешь. Неважно, где будет именно твоё кё:касуигэцу, если оно позволило дотронуться до себя, то навечно с тобой и останется. Именно после этих слов Хёнджин смог до конца осознать природу своих чувств. Резко вспомнилось и то, как мама в детстве читала ему его любимую комедийную сказку про принца однолюба, который злился на родителей, которые подсовывали ему богатых невест, не понимая, зачем они ему, ведь у него есть его служанка-няня. Вспомнил книги про вечность, а именно, что никогда не задавал вопроса: не наскучит ли быть с одним и тем же человеком несколько веков и даже больше? Он никогда не искал чего-то определённого, никогда не верил, что что-либо будет с ним всегда, поэтому никогда не привязывался и умел легко отпускать. Понял, что все забытые в детстве чувства начали снова просыпаться с появлением Криса. И только сейчас осознал, что теперь без любви к нему ничего не будет иметь смысла. Хван посмотрел на Морияму и теперь убедился наверняка: они не смогли остаться вместе, что-то отняло их друг у друга, но тот не переставал любить ни на минуту. Просто не нашёл замены. Такого просто не существует. Для таких людей, как Морияма и Хёнджин не придумали похожих копий, они не умеют обманываться и испытывают всё очень ярко один раз и навсегда. В мире от их любви ничего не поменяется — в нём не станет меньше хороших людей, просто дважды конкретно у них ничего важного не случается. Пламя внутри не может загореться во второй раз лишь по той простой причине, что не потухло после первого зажигания. И никогда не угаснет… — Видимо, я крупно вляпался, — улыбается Хван, фантомно ощущая слезу в уголке глаза.Вы циникам злым не верьте,
— У вечной любви нет смерти!
