Всего один укус

Эрен всегда кусался. Всегда, всегда; даже до того, как впервые превратился в титана. Даже в детстве: Армин помнил, как просыпался ночью от того, что Эрен пробирался под его одеяло и вцеплялся в тонкую руку, упрямо пытаясь порвать тупыми человеческими зубами кожу друга. Тогда это было еще больно – и правда больно, они из-за этого ссорились, обижались, прекращали общаться на день, на два… Но стоило помириться – и следующей же ночью Эрен снова оголял белоснежные зубы. Потом Армин привык. Просто привык, стал воспринимать, как нечто само собой разумеющееся. Как будто так и должно быть, как будто прокусывать лучшему другу кожу до крови – норма. И так правда все стало проще, легче было смириться. По ночам он даже перестал просыпаться, а днем, когда был в сознании, почти не отвлекался на попытки друга покусать его. По утрам остававшиеся следы безразлично протирал смоченными в спирте ватными шариками, надевал что-нибудь с длинным рукавом или высоким воротником, когда Эрен уже перешел на ключицы и шею, и просто делал то, что было нужно. А в какой-то момент понял, что не может без этого обходиться. Армин отгонял, отгонял эти мысли поначалу, не хотел признаваться самому себе. Но… Это нравилось Эрену, это нравилось и самому Армину. Остальные просто не знали, а даже если бы и знали… Разве это было бы важно? Армину нравилось, как Эрен осторожно, ласково целовал его руку, хрупкое запястье, проводил по нежной коже влажным, шершавым языком… И, наконец, вгрызался, разрывая зубами уже привыкшие, плохо срастающиеся в этом месте ткани. Армину нравилось, как Эрен касался его губ. Ненавязчиво поначалу, он раскрывал их, податливые, розовеющие от притока крови губы Армина, сначала легонько покусывал, срывая с них тихие стоны, а потом - почти насквозь, ловя взволнованный вздох и наслаждаясь солоноватым привкусом. И Армину нравилось, как Эрен нежно, но сильно раз за разом доводил его до вершин блаженства, снова и снова брал его – и кусал. Обгладывал острые лопатки, бедра, прокусывал темные сосочки, заставляя Армина кричать – а он-то и не был против. Армину это правда нравилось. Всегда, стоило им остаться наедине, он расстегивал манжеты, верхние пуговицы рубашки, приспускал брюки – только чтобы снова ощутить, как зубы Эрена впиваются в его плоть, как мягкий язык проникает в ранки, болезненно растягивая, распирая их, слизывает горячую кровь – Армин был уверен, что его кровь горячая, даже… Нет, он чувствовал. Потому что при одной мысли об этом кровь его закипала, бурлила, устремляясь по венам и артериям быстрее, к мозгу, взбудораженному столь желанной иллюзией, к кончикам пальцев, что начинали покалывать, к паху, вызывая тягучее, сладкое желание… И он знал: всего один укус – и он не сможет сопротивляться. Так было и в этот раз. Эрен просто проснулся раньше, успел одеться, а Армин – только рубашку-то и застегнуть. Но в тот момент, когда он почувствовал холодные объятия даже сквозь тонкую белоснежную ткань… осознал: ему не сбежать. И даже не стал сопротивляться. Позволил подхватить, посадить себя между ног Эрена, понимая, что так будет еще сложнее вырваться… Потому что он вовсе не хотел освобождаться. Потому что он постоянно видел это во снах. То, как Эрен, прижимая его одной рукой к себе, расстегивал другой верхние пуговицы рубашки… Как он мягко, ласково целовал Армина за ушком, спускался ниже, влажным, шершавым языком вылизывал его тонкую кожу, натянутую на косточки ключиц и плечиков… Обхватывал их губами, чуть давил зубами, потом – сильнее, сильнее, зажимал тонкую кожу и… рвал ее с треском. Проскальзывал языком в открывшуюся ранку, болезненно ее теребя… И пил, пил кровь Армина, теряя капли, позволяя ей растекаться вокруг места укуса. А Армин не сопротивлялся. Как и в этот раз. Его взгляд, волшебный, невинный взгляд подернулся одурманивающей дымкой, и он почувствовал, как между бедер стало… жарко. Слишком жарко, и Эрен это тоже заметил. Заметил, тихо усмехнулся, снова надрывая кровоточащую рану, и медленно, словно дразня, провел холодной рукой по нежному бедру, проскользнул под белоснежную рубашку, коснувшись острых выпирающих косточек… Спустился чуть ниже, и по спине Армина пробежала дрожь. Он свел колени, а на лице его вспыхнул стыдливый румянец, когда Эрен потрогал его прямо там. Невыносимо хорошо – и так неприлично, холодные пальцы друга мягко скользили по небольшому члену, сминали маленькие яички, обводили напряженный, сжимающийся вход… И снова касались напряженного органа, леденяще, болезненно медленно. Потому что Эрен знал: просто так Армин не сможет дойти до конца. Дыхание предательски сбилось, и Армин всхлипнул, подавшись вперед. Он чувствовал, ощущал, как его губы становятся все более влажными, что снизу все уже напряжено до предела. Он уже хотел, чтобы все побыстрее закончилось, потому что ждать было слишком, слишком… невероятно. Прикосновения Эрена были точными, расчетливыми – только он помнил, что если провести вот по этой жилке, вот по этой вене, Армин дернется, смущенно жмурясь. И он этим пользовался. Пользовался нагло, пользовался открыто. Оторвался от ранки, прижался губами к светлому ушку, прошептал что-то настолько неприличное, настолько постыдное, что Армин, к своему ужасу, возбудился еще больше - хотя, куда больше, думал он. А потом Эрен начал вылизывать его шею, кусать хрящик уха, целовать за ним… Дышать, дышать, согревать теплым дыханием бледную кожу – и снова впился зубами в хрупкое тело. Кровь в висках свернулась в огненный водоворот, взрываясь. И Армин с жалобным стоном излился в руку друга, пачкая белоснежную рубашку. Но и это не помогло. Эрен вновь оторвался, грубо дернул рукав уже испорченной рубашки, и молочное плечико оголилось, приманивая взгляд титана. И он, недолго думая, снова рванул тонкую кожу, пуская тонкие струйки крови по хрупкой руке. И Армин тихо вскрикнул. А потом почувствовал, как руки Эрена снова оказались там, внизу. Его пальцы собрали жидкость с влажного члена, снова медленно, словно специально заводя… Проскользили по внутренней стороне бедра, оставляя там мокрый, холодный след… И, наконец, коснулись узкого входа. Армин закрыл глаза. Закрыл, чтобы не размыкать до самого конца, чтобы полностью насладиться слабой болью, адреналином пробегающую по венам, и постыдным удовольствием. Постыдным – потому что это ему нравилось так же, как и укусы. Когда Эрен проникал влажными пальцами внутрь, растягивая тугое отверстие… Боже, да одна мысль об этом заставляла член Армина вновь стоять колом, а... А реальность… Боже. Эрен ласкал его изнутри, ласкал нежно, но настойчиво. Внутрь, насколько глубоко только можно – и наружу, поглаживая сжимающееся колечко мышц… И снова погружаясь, касаясь напряженной точки, и укусить хрупкую руку, ловя тихие отзывчивые вскрики… И опять, снова и снова в хрупкое тело, слабо заполняя, растягивая, раскрывая… И не важно, как сильно течет кровь с ключиц, шеи и плеча – совсем не важно. Лишь бы… Лишь подольше так. Армину нравятся пальцы. О, боже, как он любит, когда Эрен имеет его пальцами – и пусть больно, до сих пор больно, ему это нравится до безумия. Даже потом, когда… Когда Эрен идет до конца, редко, но идет – даже тогда не так хорошо. В такие… в такие моменты Армину хочется одного. Чтобы Эрен раздел его полностью, донага. Чтобы смотрел, смотрел на него долго, так долго, чтобы было невыносимо стыдно. Чтобы исцеловал всего, всего, каждый пальчик, каждую клеточку, чтобы… Чтобы сжимал его бедра в своих руках так сильно, чтобы остались синяки. И чтобы вцепился зубами в светлые ягодицы. Жестко, больно, глубоко, оставляя глубокие шрамы – чтобы Армин сидеть не мог неделю. Чтобы чувствовать, чувствовать его долго, как можно дольше. И стоило только попросить, Эрен это сделал. Поначалу нежно, словно боясь навредить, а потом грубо, заламывая тонкие руки, слыша тихие всхлипы, любуясь кристально чистыми слезами… Так, как хотел Армин, даже больше – и не только бедра стали красными, но и ноги, хрупкие ноги, все покрылось глубокими укусами. О да, Армин будет вспоминать. Каждый раз, садясь на скамейку, каждый раз, надевая экипировку, каждый раз, делая простой шаг – тело его будет сводить болезненно-сладкая судорога… И, боже, как же он будет стонать сквозь плотно сжатые губы, просто используя прибор пространственного маневрирования – от любого движения, любого натяжения щеки его будут покрываться румянцем. Он будет, будет пытаться это скрыть – и все равно будет краснеть. И Эрену это нравилось. Нравилось представлять, нравилось… Нравилось смотреть, как Армин в реальности, не в фантазиях извивается в его объятиях, кричит, кричит громко и протяжно – и тихо шепчет «Еще, сильнее, больнее»… Нравилось наблюдать, как красная, словно гранат, кровь стекает по молочным бедрам, узкой спине, острым коленкам – и окрашивает белоснежную простынь. Нравилось слизывать ее, целуя ранки одними губами, обветренными, жесткими, и нравилось наслаждаться тем, что Армину… хорошо. Настолько хорошо, что он готов на все – и Эрену есть, что попросить взамен. Потому что он тоже возбудился. Возбудился не хуже Армина, просто… не так быстро. Ему не хватило вкуса и звуков, ему… ему нужен был разложенный, распятый на постели Армин, доведенный до границы, почти теряющий сознание, весь раскрытый и такой… порочный. Которого так и хочется съесть, положив в рот самый лакомый кусочек – сердце. Да, Эрен любил кусаться. Всегда, всю свою жизнь; а Армин любил, когда кусали его. И они уже не могли остановиться.