Что я могу дать тебе взамен?

And the planets gravitate around you And the stars, the stars surround you And the angels in heaven adore you And the saints, the saints all stand and applaud you What can I give you? What can I give you In return? *

      11.12.2010, Нью-Йорк       С того момента, как стихли последние риффы и взрывы концерта, Пауль чувствовал себя странно неуверенно. В обычный концертный день он был бы выжат как лимон — особенно учитывая тот факт, что это последний концерт этой части тура, который был полон ранних утренних дальних перелетов — поэтому, после краткого появления на вечеринке после концерта, он отправлялся спать, чаще всего с Рихардом в обнимку, поскольку они делили один из своих гостиничных номеров, в зависимости от того, какой им больше подходил. Однако на этот раз, несмотря на то, что он истощен как физически, так и эмоционально, и длинная череда концертов тура наконец-то закончилась, Пауль не может расслабиться, как бы он ни старался, и, что предсказуемо, чем больше он старается, тем менее успешны его попытки.       Это началось во время самого концерта, где-то в его середине, когда до них наконец-то дошло — они действительно наконец-то играют в Madison Square Garden, месте, которое двадцать лет назад казалось расположенным в какой-то параллельной вселенной, священной мечтой о покорении Америки, которая упорно ускользала от них до этого момента. И все же они были здесь, в самом ее сердце, и билеты на концерт были распроданы даже не за несколько часов, а за несколько минут. Наконец-то они добились успеха и здесь, и пока Пауль смотрел на ревущую толпу, на случайные лица, освещенные вспышками прожекторов и огненными бликами, пока он слышал оглушительные взрывы пиротехники, сопровождаемые тяжелыми гитарными риффами, его разум вдруг решил совершить путешествие по дороге памяти в прошлое.       Местом назначения оказалось другое время и другая страна, с теми безмятежными, спокойными летними днями и ночами, наполненными ароматами моря, леса и бескрайних лугов, полными диких вечеринок и фестивалей под открытым небом; в тот особенный вечер, когда Рихард, лежа в объятиях Пауля, расслабленный и теплый, поделился с ним своей самой сокровенной мечтой — выступать на огромных концертных площадках перед тысячами людей, со вспышками пламени и взрывами пиротехники, с эхо от музыки, которую они играют, пронизывающее все вокруг так, что можно было почувствовать в своих костях.       Глядя на публику в этот момент, на искусно установленные прожекторы на сцене, искры, дым, взрывы и людей, сходящих с ума от всего этого, скандирующих тексты песен на немецком языке, Пауль вдруг понял, что вот оно, это то, о чем Рихард мечтал всю свою жизнь, его самое сокровенное желание, которое давно уже стало и желанием Пауля. Переполненный эмоциями, Пауль повернул голову, чтобы взглянуть на своего согруппника, как бы доказывая себе, что человек и мечта наконец-то слились воедино и стали реальностью. Он не мог видеть лицо Рихарда достаточно хорошо, чтобы различить его эмоции, но язык его тела был достаточно красноречив, чтобы он мог точно знать, что он тоже остро чувствует момент, живет своей мечтой и наслаждается каждой секундой. Сам того не подозревая, Пауль улыбнулся своему коллеге-гитаристу — улыбкой, полной восторга за своего друга, за себя, за всех них.       Когда в какой-то момент их глаза наконец встретились, негласное общение между ними снова начало творить свои чудеса, позволяя им прекрасно понимать мысли друг друга через этот непостижимый, почти телепатический контакт, который они всегда разделяли. Тогда в глазах Рихарда появился какой-то свет, который Пауль так давно не видел. Все эти долгие годы назад, в дни их беспечных мечтаний, когда все казалось ужасно простым и возможным, этот свет в глазах Рихарда беспомощно пленил Пауля, и теперь, посреди сцены в разгар их единственного концерта на американской земле, с Паулем, казалось, снова происходило то же самое — неизбежное, неудержимое, неумолимое влечение к нему. В этот момент улыбка Рихарда, открытая, непринужденная и лучезарная, как у ребенка, тоже говорила о многом, и Пауль кивнул ему издалека, желая как-то передать, что та летняя ночь много лет назад, когда Рихард беззаботно лежал в объятиях Пауля и мечтательно рассказывал ему о совместном выступлении перед тысячами людей, была так же жива в его памяти, как, скорее всего, и в памяти Рихарда.       И вот тут-то все и началось, это одновременно ноющее и тоскливое чувство, которое зародилось в его груди и распространилось до желудка. При этом в нем было и нечто приятное, тягучая и сладкая эмоция, которая казалась такой большой и глубокой, что заполняла его целиком, грозя вот-вот вырваться наружу. Он снова посмотрел на Рихарда, каким-то образом интуитивно понимая, что это происходит из-за него, что причиной его внезапного беспокойства является его иногда проблемный и слишком упрямый, но в то же время такой ослепительный и чудесный коллега-гитарист. После этого Пауль просто не мог больше отвести взгляд ни за что на свете. Он видел лучезарную улыбку Рихарда, его сияющие глаза, то, как двигалось его тело, как соблазнительно покачивались бедра; видел его руки на струнах своей шикарной гитары, черный лак на ногтях и шипы на джинсах, сверкающие в свете сцены; он беспомощно смотрел на него, отчаянно желая оказаться в этих объятиях, желая быть рядом, так близко, чтобы буквально вкусить этот момент, насладиться им, потому что он принадлежал только им двоим, даже несмотря на то, что их окружали тысячи людей.       Через несколько секунд зрительный контакт между ними прервался, но не эта странная связь. Пауль по-прежнему чувствовал присутствие Рихарда так же остро, как если бы он стоял в его зоне комфорта, а, по правде говоря, за последние двадцать с лишним лет эта зона уменьшилась и стала практически несуществующей — для них двоих ничто не было некомфортно близко, было только недостаточно близко. Так прошел для Пауля остаток концерта: он не мог отвести взгляд от Рихарда, словно его тянуло к нему силой притяжения; Рихард изредка бросал на него взгляды, полные лучезарного света, льющегося из них, достигающего Пауля, растапливающего что-то внутри него, замороженное годами, заставляющего его тосковать; тосковать по Рихарду, тосковать по его улыбке, тосковать по свету в его глазах, пока его руки не начали дрожать, а колени не стали похожи на желе.       Когда они наконец закончили — и разве это не смешно, его неспособность ждать, пока, возможно, самый важный концерт в их карьере наконец закончится — он почти буквально протащил Рихарда через закулисный водоворот в душевые, отчаянно желая его присутствия, желая почувствовать его, каждый сантиметр его кожи на своей, хотел быть рядом, сейчас, ощутить на языке Рихарда вкус тех воспоминаний, которые так внезапно возникли, поделиться ими, сохранить их в памяти обоих, сделать эту ночь их собственной ночью, их особенной ночью, такой же, как та, много лет назад. Под струями теплой воды он дрочил им обоим, прижимая губы Рихарда к своим, жадно, с силой, до жжения, и Рихард отвечал ему тем же, бормоча те проклятые слова любви, которые Пауль так тщательно и решительно пытался исключить из их лексикона. Но теперь, по какой-то причине, в нем больше не осталось борьбы, и он позволил Рихарду приглушить эти, казалось, бесконечные "люблю, люблю, люблю" о губы, щеки и глаза, чувствуя, как это что-то делает и с ним самим. Слышать это было больно, это пугало его, но в то же время усиливало ощущение в груди, ту сладкую боль, которую вызвал концерт.       Быстрый душ, значительно более продолжительная вечеринка и короткая поездка в отель, и вот Пауль уже лежит без сна на двуспальной кровати в номере люкс, который они занимают. Уже близится утро, а небо за окном самое черное, какое только может быть в это время года, все многочисленные звезды в нем заглушены освещением города. Из ванной доносится звук текущей воды, приглушенный и монотонный, который должен был бы убаюкать его, но на этот раз не помогает, и Пауль смотрит из панорамного окна комнаты на искусственный электрический свет, яркий и ровный, и не может выбросить Рихарда из головы. Не то чтобы он пытался его оттуда выбросить — зачем ему это делать, он ждал, когда тот наконец покинет эту чертову ванную и присоединится к нему в постели — но воспоминание о лучезарной улыбке и мерцающих глазах отказывается уходить, упрямо стоя перед его мысленным взором, возможно, это самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел на лице своего спутника жизни.       Когда, наконец, Рихард выходит из ванной, электронные часы на стене показывают без четверти три, неумолимо напоминая Паулю о наступающем утре. Но это не страшно — в кои-то веки некуда спешить по утрам, поскольку концерт в Madison был последним в этой части тура, так что на несколько последующих дней Рихард — его, а город — их. Как только Пауль слышит щелчок двери в ванную, его глаза неудержимо притягиваются к своему коллеге-гитаристу, и они тут же получают удовлетворение за то, что так долго оставались открытыми. Обернув полотенце вокруг бедер и небрежно откинув мокрые волосы со лба, Рихард выглядит, что неудивительно, безупречно, как мраморная статуя какого-нибудь древнего бога. В эти дни он находится в потрясающей форме — он всегда был таким — тело, которое так много лет назад предопределило судьбу Пауля, вызывая у него повторяющиеся сны, полные горячих мускулистых конечностей и подтянутой задницы; тело, к которому его беспомощно влекло; тело, рядом с которым он действительно чувствует себя как дома; тело, к которому он всегда отчаянно стремился, чтобы убежать от реальности, когда она принимала суровый оборот, найти утешение, придать хоть какую-то устойчивость самой жизни, а потом, в моменты, когда он был уверен, что от их чувств друг к другу ничего не осталось, он жаждал этого еще отчаяннее. Как бы он ни устал, Пауль все еще чувствует желание целовать его от макушки мокрой головы до стройных лодыжек много раз подряд.       — Я думал, что после нашего возвращения ты будешь в отключке, — тихо говорит Рихард, доставая из тумбочки пачку сигарет и зажигалку. — Ты выглядел на грани того, чтобы задремать прямо в машине.       На его лице снова появляется улыбка, мягкая и довольная, полная тепла, идущего из глубины души.       — Не получилось, — вздыхает в ответ Пауль, снова почти завороженный ею. — Это был чертовски длинный день.       Рихард соглашается, и когда он собирается отойти от кровати, Пауль порывисто протягивает руку, чтобы зацепить пальцем край полотенца. Он легонько тянет за него, пока ткань не разматывается с бедер Рихарда и не соскальзывает на пол, оставляя последнего совершенно голым с его интимными частями всего в футе от ухмыляющегося лица Пауля.       — Эй, и зачем? — спрашивает Рихард, переводя взгляд с исчезнувшего предмета одежды на самого Пауля. — Я думал, ты слишком устал для этого.       — Я недостаточно часто вижу тебя голым, — объясняет Пауль, безмолвно спрашивая себя, с каких пор наблюдение за Рихардом, раздевающимся пару месяцев подряд, стало недостаточным. — А мне нравится видеть тебя голым. Давай, покури, порадуй меня.       — Думаешь, Нью-Йорк тоже недостаточно часто видит меня голым? — Рихард усмехается, недоуменно вскидывая одну из своих темных бровей, но все же соглашается и направляется к окну.       Наблюдая за его округлой задницей и ногами идеальной формы, Пауль только хмыкает что-то себе под нос в знак согласия, одновременно ощущая волнение в области низа живота и то тревожное чувство, которое было раньше, что-то трепещущее внутри, заставляющее его чувствовать одновременно тревогу и желание.       — Я думаю, что Нью-Йорк видел тебя непростительно много, — пробормотал он себе под нос, не уверенный, что это только в его голове или он действительно говорит вслух.       Зависть к городу, как таковому, кажется исключительно абсурдной, поэтому, когда выясняется, что он высказал свои мысли вслух, поскольку Рихард бросает на него несколько недоуменный взгляд со своего места у окна, Пауль лишь улыбается в ответ и пожимает плечами, не зная, что еще он может добавить к этому. Есть что-то, что он чувствует, что должен сказать Рихарду, но сначала ему нужно сформулировать это в правильных словах, потому что это что-то жизненно важно для них обоих. На некоторое время они остаются в комфортной тишине, Рихард медленно курит и, кажется, смакует каждую затяжку своего любимого наркотика, его взгляд устремлен вдаль на линию горизонта, его лицо освещено как слабым светом прикроватной лампы, так и городским освещением снаружи. Рассеянный свет служит хорошим фоном, выгодно подчеркивая профиль Рихарда.       Почему-то это снова напомнило Паулю ту августовскую ночь, все эти годы назад, в доме Рихарда в Шверине, звездное небо над ними, отражающееся в широко раскрытых глазах Рихарда, когда Пауль взял его в первый раз, запутанный узел различных чувств, заставляющий его задыхаться от эмоций. Он задается вопросом, что бы он сказал, если бы знал, что почти двадцать пять лет спустя он все еще будет смотреть на Рихарда с той же смесью чувств, не в силах отвести от него взгляд, желая его с той же силой, если не больше, обожая его, заботясь о нем и желая поцеловать его до одури. Ему интересно, что бы он сказал, если бы знал, что спустя два с лишним десятилетия они все еще будут вместе, все еще будут искать убежища в объятиях друг друга, и что это убежище станет его домом вдали от дома. Ему интересно, что бы он подумал, если бы знал, что они чудесным образом окажутся на одной сцене, посреди взрывов, выступая перед тысячами людей, в стране, которая всегда казалась такой ужасно далекой, недосягаемой и непокорной.       И все же, вопреки всему, вот они: два парня из бывшей Восточной Германии, в номере люкс на верхнем этаже одного из самых роскошных отелей Нью-Йорка, с распроданными билетами в Madison Square Garden, с Рихардом, затягивающимся поздней ночью сигаретой, обнаженным, прислонившимся к окну от пола до потолка, и Паулем, наблюдающим за ним с комфортом на кровати королевского размера и все еще так невероятно влюбленным в него.       И вот тут-то сонные мысли Пауля обрываются, налетая друг на друга под действием собственного импульса. Прежде чем он успевает осмыслить то, что только что произошло в его голове, голос Рихарда возвращает его в реальный мир.       — Я хотел бы как-нибудь телепортироваться отсюда обратно в Шверин, хотя бы на пару часов, чтобы встретить там рассвет. Помнишь? — спрашивает он, его глаза по-прежнему устремлены куда-то вдаль, очевидно, видя перед собой не Нью-Йорк, а ту самую сцену, которую так легко вспоминает и Пауль.       Он открывает рот, но по какой-то причине из него не вырывается ни звука. Странное совпадение, что они думают об одной и той же ночи в один и тот же момент. А может быть, это вовсе не совпадение. Та звездная, наполненная августовскими ароматами ночь, проведенная посреди восточногерманского нигде, в конце концов, стала для них обоих неким поворотным пунктом, одним из многих в их жизни. Если Пауль заглянет внутрь себя, путешествуя на столько лет назад, он все равно сможет увидеть ясные как день глаза Рихарда, сначала неуверенные и нервные, затем откровенно испуганные, но в то же время наполненные таким почти осязаемым желанием, а затем так ужасно влюбленные, когда Пауль занимался с ним любовью. А потом он сможет вспомнить те же глаза, когда они вдвоем прижимались друг к другу в старой кровати Рихарда, мечтательно глядящего на него, но, очевидно, все еще видящего то будущее, которым он только что поделился с Паулем, о славе и известности, о выступлениях на огромных концертных площадках, как это делали Kiss и Led Zeppelin.       Когда проходит некоторое время, а Пауль все еще не может придумать, что сказать, пораженный всеми недавними событиями и всплеском ярких воспоминаний из столь далекого прошлого, Рихард отводит взгляд от знакомого горизонта и переводит его на Пауля. На некоторое время их глаза остаются прикованными друг к другу, а затем, очень тихо, Рихард снова заговаривает.       — Пауль? — спрашивает он, очевидно, просто пытаясь привлечь внимание Пауля к себе, или, возможно, желая узнать, все ли у него в порядке, или, возможно, желая сказать что-то еще.       В чем Пауль уверен, а также в чем он напуган, так это в том, что он определенно хочет что-то сказать Рихарду, что-то, что должно было быть сказано много лет назад, но не было. Но говорить, когда между ними еще так много расстояния, не хочется. По какой-то причине общение всегда шло лучше, когда они с Рихардом были опутаны конечностями друг друга, как будто эти дополнительные точки соприкосновения каким-то образом могли передать все то, что они не смогли донести или просто оставили невысказанным.       Поэтому Пауль встает с кровати, такой же голый, как и Рихард, и медленно идет к нему, босые ноги мягко и беззвучно ступают по толстому ковру. Глаза Рихарда следят за каждым его движением, поднимаясь от пальцев ног Пауля по его голеням, члену, животу, голой груди и, наконец, снова встречаются с его глазами, и Пауль может поклясться, что физически ощущает вес его взгляда на себе, тяжелого, но теплого, как пуховое одеяло, под которое хочется заползти в зимнюю стужу. Но в нем есть и что-то еще, какая-то внутренняя печаль, и внезапно от этого у Пауля сжимается горло.       Рихард радушно раскрывает руки, когда Пауль подходит к нему, и он шагает в объятия своего любовника, как в свою безопасную гавань, чувствуя себя правильно, надежно и как дома. Руки Рихарда, теплые и немного шершавые, ощущаются на его коже ужасно знакомо, настолько знакомо, что это преступление, что они так редко прикасаются к нему в эти дни, ведь Рихард живет на два континента в течение последнего десятилетия. Они нежно скользят от его плеч вниз по спине, к его заднице, притягивая его еще ближе, пока их бедра не соприкасаются, заставляя обоих затаить дыхание, когда их члены задевают друг друга. Затем они снова скользят вверх, пока его руки надежно не заключают Пауля в свои объятия. Он слышит и чувствует, как Рихард водит носом у его уха, вдыхая аромат кожи, его дыхание звучит с трудом, как будто он изо всех сил старается сдержать то, что отчаянно хочет сказать.       И Пауль знает, что, о, Боже, он знает.       Запустив одну руку во влажные волосы Рихарда, проводя пальцами по его шее, а губами оставляя дорожку легких поцелуев от резко очерченной линии челюсти до уха, Пауль прошептал слова, которые он так не хотел говорить последние десять лет, слова, которые так легко было сказать однажды, и которые каким-то извращенным образом превратились в обвинение позже.       — Я люблю тебя, — шепчет он так тихо, что почти не слышно, крепко зажмурив глаза, словно боясь встретиться взглядом с реальным миром вокруг, словно желая погрузиться в то единственное воспоминание, которым они делятся сегодня вечером, и иметь возможность сказать эти слова Рихарду тогда, и потом во всех последующих случаях, когда он должен был их сказать, но не сказал. — Я люблю тебя, — повторяет он, пораженный тем, какое глубокое удовлетворение доставляет произнесение этих слов вслух, пораженный тем, как сильно он на самом деле хотел их сказать.       В ответ он чувствует, как руки Рихарда обхватывают его с такой силой, что он оказывается прижатым к нему вплотную, их тела соприкасаются от головы до ступней.       — Пауль... — бормочет он на выдохе, голос звучит странно жестко и грубо.       Затем голова Рихарда ложится на плечо Пауля, его дыхание соответствует его голосу — неровное и грубое. Пауль молча прижимается к нему, потому что ему больше нечего сказать, и потому что Рихарду явно нужно время, чтобы разобраться с этим давно назревшим признанием. Пауль позволяет ему это сделать, обнимая его и прижимаясь к нему губами на шее, чуть ниже уха, вдыхая его запах и память о его запахе, нагретую солнцем кожу и пот, и аромат той августовской ночи, растворенный в воздухе, густом и тяжелом от влажности.       Когда через некоторое время Пауль чувствует, как Рихард поднимает голову с его плеча, он переносит руку к его лицу, сводя их лбы вместе, и с удивлением и разочарованием ощущает влагу на кончиках пальцев, влагу, которая точно не исходит от мокрых волос Рихарда.       — Прости, что так долго, — шепчет он в эти такие знакомые, такие желанные губы, гадая, было ли бы так просто сказать Рихарду, что он любит его, много лет назад, или это, в конце концов, было совершенно не в его силах. — Мне так жаль...       — Это слишком много для одного дня, клянусь... — Рихард обиженно засопел в ответ, слегка фыркнув.       — Рихард...       — Тш-ш-ш, — умоляет его Рихард, качая головой и прижимаясь губами к губам Пауля, чтобы заглушить любые признания, которые Пауль может выдать в следующий раз. — Я думал, что больше не способен на это...       — На что? — шепчет Пауль, напуганный такой неожиданной реакцией Рихарда и не совсем понимая, куда направились его мысли.       Когда он стирает влагу со щек своего любовника, его пальцы заметно дрожат, очевидно, как от общего физического истощения после долгого дня и предшествовавшего ему длительного тура, так и от того, что он так сильно взволнован слезами Рихарда.       — Плакать, — отвечает Рихард, голос все еще срывается. — Я не плакал больше десяти лет, знаешь? Я... просто не мог, за исключением тех случаев, когда я просил сделать тебе глубокий минет, потому что иначе ничего не получалось. Это... о боже, Пауль...       — Тебе все еще так больно? — спросил Пауль, удивленный его признанием, хотя и зная, что не должен — в конце концов, он и сам об этом подозревал. — Я...       — Нет, все наоборот, — перебивает его Рихард, слегка покачивая головой. — Это как... когда боль уходит, наступает облегчение, и все это слишком... — он тяжело вздыхает и снова крепко обнимает Пауля. — Я даже не знал, что это так важно для меня, слышать, как ты говоришь это снова... это как будто наконец-то оставить все эти ужасные годы позади.       Молча, Пауль стоит в объятиях Рихарда, их обнаженные тела прижаты друг к другу так близко, что он чувствует биение сердца Рихарда на своей груди и на своих губах, которые касаются шеи Рихарда. Почему-то ему кажется, что это самое правильное признание в любви, которое он когда-либо произносил в своей жизни, что странно, ведь он всегда считал, что самое первое признание по праву должно быть незабываемым. Тот первый раз, когда он сказал Рихарду, что любит его, конечно, трудно забыть, но память о нем запятнана и другими воспоминаниями, гораздо менее приятными, наркотиками и выпивкой, а также последующим фиаско катастрофических масштабов, которое предательски произошло, когда никто из них не ожидал никаких проблем. Теперь все изменилось — по крайней мере, он очень надеется на это — оба они знают о разрушительных последствиях, которые непременно последуют, если они облажаются на этот раз, и, возможно, это поможет им сделать все возможное, чтобы постараться ничего не испортить, потому что это, это драгоценное, что им удалось взрастить и сохранить вместе, действительно стоит того, чтобы его сохранить.       Осторожно он позволяет своим рукам пройти по спине Рихарда до плеч и затылка, а затем вниз, делая это мучительно медленно, успокаивающе, на ощупь вспоминая каждый идеальный изгиб его тела, горячую кожу, каждый квадратный дюйм которой так хорошо знаком, что он может представить его с закрытыми глазами.       — Я так горжусь тобой, Рихард, — мягко говорит Пауль.       По какой-то причине, когда группа была сформирована и их связывали не только чисто сексуальные отношения, но и профессиональные обязательства, похвала друг другу стала настолько извращенно презираться, что стала казаться унизительной, и только сейчас, после многих лет бессмысленного соревнования, в которое они так давно ввязались, Пауль вдруг понимает, как мало они ценили друг друга, совершенно незаслуженно. То, что он говорит сейчас, удивляя даже самого себя, вызвано тем, о чем он думал весь вечер, с того самого момента, как увидел улыбку на лице Рихарда во время концерта, сияние которой заставило его наконец понять, что он искренне восхищается этим человеком, которого ему так повезло иметь рядом с собой.       — Я горжусь нами, — отвечает Рихард. — Ничего из этого не было бы возможным без нашей постоянной борьбы. Несмотря на то, что нам было плохо, это сделало Rammstein таким, каким он есть сейчас. И мы тоже пережили это. Это наша ночь, Пауль, твоя и моя. Мы сделали это вместе.       И каким-то образом это полностью обезоруживает Пауля. Он не идиот, хотя временами Рихард наверняка принимал его за такового; он замечал каждый крошечный шаг Рихарда к их примирению после крупного провала во времена Mutter, каждый раз, когда тот проглатывал свою гордость, шел на уступки, пытался достичь компромисса, просто замолкал и уходил, когда не мог сделать ни того, ни другого, ради предотвращения новой катастрофы, которую они оба наверняка не пережили бы; каждое "я люблю тебя", которое Рихард произнес вслух, несмотря на нежелание Пауля слышать об этом, и каждое, которое он жаждал сказать, но не сказал только ради Пауля. Впервые с момента их разговора в этом самом городе много лет назад, когда он приехал сюда, чтобы сказать Рихарду, что все кончено, но не успел, Пауль задумывается о том, как больно было Рихарду снова и снова, год за годом, душить эти слова и каким-то образом, вопреки всему, сохранять в себе эту любовь. Кажется, что впервые за непростительно долгий период Пауль искренне восхищается Рихардом, без всяких оговорок, восхищается тем, какой он есть, и тем, каким он стал.       — Это казалось таким ужасно нереальным тогда, в ту ночь в Шверине, — тихо пробормотал Пауль в ответ на слова Рихарда, сказанные некоторое время назад. — Мы из ГДР, превратившиеся в кого-то вроде Kiss... мы собирали оборудование с нуля и играли в каких-то отстойных гадюшниках, черт, ты и я, мы укладывали черепицу в тот день, прежде чем оказались на твоей крыше...       — И ты был полным дерьмом в этом, — усмехается Рихард.       — Нет, не был, — по старой привычке с улыбкой возражает Пауль.       — Да, ты был... или, может, я был, — смеется его любовник, и это звучит так неожиданно легкомысленно, что вызывает у Пауля прилив новой надежды.       — Дело в том, что мы оба были настолько безнадежны, что все равно провалились, а ты говорил о стадионах и роли рок-звезды... — он слышит, как Рихард снова тихонько хрипит, и чувствует, как его руки сжимаются вокруг его талии. — И по какой-то причине я знал, что если бы я мог, я бы положил все это к твоим ногам, клянусь, это была моя мысль, которая была одновременно смехотворной и почему-то не была такой, потому что я был так глупо влюблен в тебя. Я хотел, чтобы ты перестал смотреть на меня с видом испуганного оленя, попавшего в свет фар, который иногда появлялся, когда мы были вместе, и просто улыбнулся мне... как сегодня на шоу. Я не мог оторвать от тебя глаз, Рихард, это было похоже на ту ночь, но ты больше не мечтал о большой сцене, ты был на ней, и я просто... как будто я влюбился в тебя в первый раз, но заново, и я не думаю, что смогу продолжать притворяться, что мне наплевать на твою любовь.       — Значит, мне наконец-то разрешено говорить об этом, когда мне захочется? — Рихард спрашивает мягко, очень мягко. Его голос звучит спокойно и расслабленно, но Пауль все еще чувствует отголоски боли, причиненной так давно, которая все еще сохранилась, хотя и тщательно подавляется. — Говорить, что я люблю тебя, без того, чтобы на меня все время шипели и говорили, чтобы я не поднимал эту тему?       — Если еще не слишком поздно... — Пауль вздыхает, зная, что этого не может быть, потому что он здесь, прямо в объятиях Рихарда, прижатый так крепко, как никогда раньше, в самом уютном месте, которое он когда-либо знал. И все же он все еще нуждается в заверениях Рихарда — в конце концов, именно он подвергался неустанным отказам Пауля на протяжении последних десяти лет.       — Знаешь, сколько раз я мечтал о том, чтобы не любить тебя? Чтобы перестало быть так больно.       — Наверное, столько же раз, сколько и я? — осторожно спросил Пауль и был вознагражден еще одной усмешкой.       — Наверное, столько же. Как ты думаешь, мы могли бы оставить обиду позади? В обозримом будущем не нужно писать никаких чертовых альбомов, можем ли мы просто снова наслаждаться жизнью, славой и друг другом? Как это было в самом начале?       — Вернешься в Берлин? Навсегда? — между делом спрашивает Пауль, отвечая на вопрос Рихарда. — Мне невыносима мысль о том, что ты здесь один, а я через гребанный океан, зная, что я должен был быть рядом с тобой и любить тебя все эти годы.       — Будешь рад мне в Берлине?       Почему-то Паулю кажется, что для Рихарда должно быть очевидно, что это единственное, чего он отчаянно хочет, но в его голосе, когда он задает этот вопрос, столько ощутимой неуверенности, что это заставляет Пауля еще раз задуматься. И разве не забавно, что после почти четверти века совместной жизни им еще так много предстоит узнать друг о друге. И снова Пауль удивляется, как Рихарду удавалось так долго терпеть его холодность и отказ признать свои истинные чувства, и, тем не менее, упорствовать и любить Пауля, несмотря ни на что. Ведь именно такой должна быть настоящая любовь, не так ли?       — Я сам куплю тебе чертов билет, — обещает он и имеет в виду каждое слово. — Я помогу тебе устроиться там снова. Сделаю ремонт, который затянулся на годы, потому что твоя квартира в Берлине, а ты торчишь здесь большую часть года. Что еще мне нужно сделать, чтобы доказать тебе, что я во всех смыслах буду рад тебе в Берлине, постоянно, любым способом, каким ты захочешь? Потому что я это сделаю.       Он чувствует, как Рихард едва заметно покачивает головой, и на мгновение это посылает всплеск ужаса по его позвоночнику. И вот он, наконец, вспоминает себя самого — именно сейчас Рихард скажет ему, чтобы он засунул это себе в задницу и никогда больше не упоминал слово "любовь". Но это длится всего одну ужасающую секунду, потому что затем Рихард отступает назад, и Пауль видит его глаза, и все как-то встает на свои места.       — Ничего, — отвечает Рихард с улыбкой, которая так мягко играет на его губах и в то же время так лучезарно светится в его глазах. — Тебе не нужно ничего делать, я вернусь, потому что я скучаю по Берлину, скучаю по родному языку, а больше всего я скучаю по тебе, Пауль. Иногда я скучал по тебе так сильно, что не знал, что с собой делать.       — Почему же ты тогда не вернулся? Хотя бы позвонил? — спрашивает Пауль, удивляясь, но зная, что не должен удивляться. В конце концов, он знает причину.       — Потому что я не был уверен, что я тебе так уж нужен, — тихо говорит Рихард, звуча немного взволнованно и гораздо более встревоженно. Когда Пауль открывает рот, чтобы возразить, Рихард проводит большим пальцем по его губам и качает головой. — Это не обвинение и не выговор, Пауль, это такая же моя проблема, как и твоя; я знаю, что должен был догадаться, что ты все равно меня любишь, никто в здравом уме не остался бы со мной на протяжении всего этого, но... — он пожимает плечами, все еще улыбаясь своей маленькой улыбкой. — Давай просто оставим все это позади?       Пауль кивает, но все равно говорит то, что собирался сказать, чувствуя, что все еще должен наконец-то дать какое-то объяснение Рихарду. И кроме того, если они не поговорят, не расскажут все как есть, кто знает, как долго им удастся избегать новой катастрофы.       — Казалось, безопаснее притвориться, что любви нет, чем иметь ее и снова разрушить, — тихо прошептал он, старые раны еще не до конца зажили, а шрамы все еще слишком чувствительны.       — Я знаю, — кивает Рихард и притягивает Пауля обратно в свои объятия. — Я знаю, любимый.       Впервые за многие годы это "любимый" звучит не как приговор, а как благословение. В ответ Пауль прижимается губами к губам Рихарда, пока они окончательно не соединяются во всех возможных смыслах, в объятиях друг друга, кожа к коже, разделяя одно дыхание и биение сердца.       — Я никогда не увижу радости жизни здесь, в этой стране, но, наверное, я должен быть вечно благодарен Америке за то, что она неоднократно приводила ко мне мою любовь, — тихо бормочет он. — По какой-то причине это всегда происходит здесь.       — Думаю, мы всегда можем вернуться сюда, чтобы напомнить друг другу об этом, — усмехается Рихард.       — Мне кажется, ты уже говорил это раньше, и...       — На этот раз у нас получится лучше, Пауль. Потому что мы лучше. Это должно что-то значить, — говорит он, и в его голосе звучит завидная надежда, но это ведь Рихард, он всегда был мечтателем. — Кроме того, в любви никогда не было ничего плохого, плохо было то, что мы с ней делали.       Пауль вздыхает в знак согласия, закрывает глаза и впервые за бог знает сколько времени действительно отпускает все страхи и сомнения, которые у него могли быть, и полностью доверяет себя и свое будущее Рихарду. Это действительно пугает, но, с другой стороны, он ведь уже делал это раньше, не так ли? Тогда, все эти годы назад, он с готовностью заманил Рихарда, человека, которого знал всего несколько недель, в тот вонючий туалет и преподнес ему себя на блюдечке, доверившись ему настолько, что позволил взять себя так, как он посчитает нужным. И он никогда не жалел об этом. Раньше он думал, что жалел, но это были другие сожаления, и ни одно из них не было связано с тем, что он встретил Рихарда и влюбился в него так, как влюбился, с головой, отчаянно и бесповоротно.       Если он так слепо доверял ему тогда, когда почти не знал его, то, конечно, он может доверять ему и сейчас, пройдя с ним через все трудности, разделив, кажется, все в их жизни, от еды до постели, от работы до мечты и амбиций до любви.       Эта мысль заставляет Пауля улыбнуться в плечо Рихарда, который наконец-то чувствует значительное облегчение и мир с самим собой, как будто с его плеч внезапно свалилась тяжесть всего мира.       — Пойдем, — шепчет он, увлекая Рихарда от места у окна в глубину тускло освещенной комнаты.       Рихард охотно следует за ним, и пока они идут, Пауль меняется с ним местами, оказываясь позади него и обнимая за талию. Они останавливаются рядом с кроватью, напротив зеркала на стене от пола до потолка. Пауль понятия не имеет, просто ли это совпадение или Рихард специально выбрал комнату с таким интерьером, но как бы там ни было, ему хочется использовать зеркало по назначению, тем более что повод определенно к этому располагает.       — Просто посмотри на себя, — пробормотал Пауль, касаясь губами плеча своего любовника.       Его глаза встречаются с глазами Рихарда в отражении в зеркале, и они, кажется, светятся изнутри, излучая эмоции, которые Пауль видел в них много раз раньше. Однако в прошлом они было приглушенными, подавляемыми как собственным нежеланием Пауль замечать их, так и попытками Рихарда скрыть, чтобы не травмировать и не раздражать его еще больше, тогда как теперь они, кажется, многократно усилились, наконец достигнув своего полного сияния. Ему не нужно, чтобы Рихард вообще что-то говорил о любви, слова совершенно не нужны, потому что он может видеть все, что ему нужно знать, во взгляде Рихарда, всю любовь, благодарность, уважение, желание и нежность, которые Рихард всегда испытывал к нему.       Не прерывая визуального контакта, Пауль позволяет одной из своих рук очень медленно соскользнуть с плеча Рихарда, проводя кончиками пальцев по мышцам предплечья, и перемещает ее на бок, проводит по коже, спускаясь к животу Рихарда и еще ниже, прежде чем, наконец, остановиться на его бедре.       — Ты абсолютно, — шепчет он, целуя Рихарда в плечо для пущей убедительности, а затем снова встречаясь с ним глазами, — поистине великолепен.       Улыбка растягивает уголки губ Рихарда, когда он наблюдает за отражением их двоих, похоже, ему определенно нравится то, что он видит.       — В конце концов, в твоем вкусе? — спрашивает он, слегка поддразнивая, но все равно довольный.       Пауль не может не усмехнуться в ответ.       — Всегда, — отвечает он, целуя шею Рихарда, затем челюсть и заканчивая ухом, Рихард наклоняет голову, чтобы дать Паулю лучший доступ.       Когда рука Пауля продолжает свои исследования и добирается до его уже не совсем вялой плоти, Рихард вдыхает с легким трепетом.       — Ты всегда был моим, — мягко говорит он. — С того самого момента, как ты заманил меня в туалет, потом в свою постель, а потом и в свою жизнь. Я влюбился в тебя так сильно тем летом, что не мог оторвать от тебя ни рук, ни глаз.       — Думаю, я бессовестно пользовался этим, — усмехается Пауль, вспоминая те летние ночи, которые они с Рихардом провели вместе в разных местах и в разной обстановке, но все они были полны той юношеской, беззаботной страсти и хорошего настроения, о временах, когда никто из них не сталкивался с серьезными проблемами в своей жизни, до того, как их разногласия стали слишком явными, до того, как появилась ответственность за их собственное будущее, за будущее других людей, зависящих от них, и за их работу.       — Я думаю, ты поставил себе целью довести меня до безумия от желания, — голос Рихарда возвращает Пауля из тех безмятежных ночей столько лет назад в нынешнюю обстановку гостиничного номера. — И у тебя это получилось.       Когда Пауль улыбается, его взгляд возвращается к зеркалу перед ними, к расслабленной позе Рихарда, к его телу — идеальному сочетанию стройных мышц и мясистой плоти, которая так давно манила Пауля; к его добродушной ухмылке; к его глазам, темным и немного мечтательным в этом полумраке; к его полуэрегированному члену, который Пауль ласкает рукой в свое удовольствие; красота всего этого зрелища, красота их двоих вместе, заставляет что-то снова болеть в его груди, но это, наконец, приятная боль.       — Посмотри на себя, — повторяет Пауль, обращая внимание Рихарда на зеркало перед ними. — Я хочу, чтобы ты видел то, что вижу я каждый раз, когда занимаюсь с тобой любовью, потому что ты — такое восхитительное зрелище.       Мягкий смех, вырывающийся изо рта Рихарда, также не может не радовать, и когда он слегка поворачивает голову к Паулю, тот с готовностью и благодарностью принимает его поцелуй.       — Тогда люби меня, — пробормотал Рихард между безумно медленными, влажными поцелуями, которыми они обмениваются, его бедра подаются навстречу крепкой хватке руки Пауля на его быстро растущем стояке. — Прямо здесь, так, как можешь только ты.       На что Пауль с удовольствием соглашается. Они оба очень устали, поскольку этот день их единственного нью-йоркского концерта кажется бесконечным, стандартная утренняя рутина саундчеков и интервью так далека по времени от этого настоящего момента, который является свидетелем того, как они наконец-то становятся теми, кем должны были стать в самом начале всего этого — двумя людьми, любящими друг друга вне всякого смысла и причины. Кровать могла бы лучше подойти им для этих занятий, крепкий сон — тем более, но и у этой усталости есть свои преимущества — она делает их занятия любовью медленными и неторопливыми, позволяя Паулю наслаждаться и проживать каждый момент осознания того, как сильно он на самом деле любит мужчину, наклонившегося перед ним и выгнувшего спину, чтобы дать Паулю лучший доступ к его дразняще великолепной заднице, позволяя Рихарду видеть каждый мучительный момент наслаждения, которым они делятся, так, как Пауль был благословлен видеть его последние двадцать с лишним лет их жизни.       Опираясь руками по обе стороны большого зеркала, его пальцы оставляют потные отпечатки на безупречно чистой поверхности, а ноги находятся на расстоянии фута или около того друг от друга, он принимает в себя Пауля одним плавным скользящим движением, не испытывая никакого дискомфорта благодаря году в дороге, который они провели друг с другом. Воздух покидает легкие Рихарда с громким выдохом, и он прикусывает нижнюю губу, прогибаясь чуть ниже в поисках идеальной позы, но его глаза остаются прикованными к зеркалу, внимательно наблюдая за всем, что происходит позади него, следя за каждым действием Пауля с голодным вниманием со своего места в первом ряду.       Когда Пауль начинает медленно и уверенно двигаться внутри него, Рихарду с каждой минутой становится все труднее держать глаза открытыми, особенно когда член Пауля, наконец, касается его простаты, заставляя дергаться и выгибаться в ответ в поисках большего давления и трения. Его веки закрываются, но лишь на мгновение, а в следующую секунду открываются снова. Его взгляд ненадолго встречается со взглядом Пауля, а затем возвращается к тому, что предлагает ему зеркало.       — Это... — бормочет он, уже задыхаясь, и немного выпрямляет спину, чтобы лучше видеть происходящее.       — Великолепно, — заканчивает за него Пауль, его дыхание тоже перехватывает, как от движений, так и от того, что он вдруг почувствовал себя ужасно влюбленным, ошеломленным силой своего желания к Рихарду уже несчетное количество раз в жизни, но все еще неспособным справиться с последствиями даже столько лет спустя. — Ты великолепен.       Все, что он может сделать — это прижаться к Рихарду, его руки перемещаются к рукам Рихарда, чтобы накрыть их и переплести их пальцы вместе на зеркале, его ноги между ногами Рихарда, заставляя последнего раздвинуть свои собственные немного шире, его рот на плече Рихарда, или на задней части его шеи, или на горле, целуя и облизывая свежевымытую кожу, пока его член входит и выходит из Рихарда, плавно, равномерно, их обнаженные тела издают эти восхитительно непристойные, но в то же время очень тихие, учитывая заданный ими темп, шлепающие звуки плоти о плоть.       Пауль, как бы он ни был утомлен, не обладает достаточной выносливостью, чтобы затянуть эту ночь надолго, да и Рихард не сможет выдержать, он уверен, но он все равно намерен приложить все усилия, чтобы превратить это в нечто такое, что запомнится им обоим надолго. Поэтому он делает то, что Рихард любит больше всего — он трахает его медленно и методично, позволяя удовольствию нарастать внутри него постепенно, но неотвратимо, как приливная волна, до того момента, когда оно становится настолько непреодолимым, что ноги Рихарда начинают дрожать под ним. Пауль знает, что если бы они сейчас были в постели, то Рихард лежал бы с закрытыми глазами, зажав рот предплечьями или уткнувшись лицом в матрас, совершенно без сил и даже не просил бы Пауля трахать его сильнее, или быстрее, или вообще сделать что-нибудь, а издавал бы возбуждающую симфонию тихих звуков, позволяя наслаждению медленно заполнять его до такой степени, что его тело просто не может больше терпеть и начинает биться под Паулем в том, что всегда выглядит как своего рода оргазм всего тела.       Однако сейчас Рихард не в постели, а зажат между Паулем и зеркалом, едва выдерживающим его вес с прижатыми к поверхности предплечьями, но с открытыми глазами и лицом, искаженным в гримасе, которая могла бы показаться болью, если бы Пауль не знал лучше. Его собственные мышцы протестуют от таких нагрузок в конце очень долгого дня, но Пауль все еще полон решимости показать Рихарду, какое действительно чудесное зрелище он представляет, когда кончает, поэтому он скользит рукой вниз к члену Рихарда, которым до сих пор пренебрегал, гордо и твердо стоящему и время от времени оставляющему мазок-другой своего предэкулянта на зеркальной поверхности. Крепко обхватив любовника за талию другой рукой, Пауль синхронизирует движения своей руки по плоти Рихарда со своими движениями внутри него, следя за тем, чтобы попасть в простату в тот же момент, когда его пальцы приближаются к чувствительной головке, заставляя Рихарда издавать безудержную гармонию рваных всхлипов удовольствия.       — Смотри, — судорожно вздыхает Пауль, когда Рихард снова закрывает глаза в том, что выглядит как настоящая горячка. Вены на его висках и шее заметно выделяются, сухожилия, спускающиеся от челюстей к ключицам, напряжены. — Ты так красив.       — Дай мне кончить, Пауль, — Рихард почти задыхается в предплечье, но все равно открывает глаза, глядя на свой член, который дрочит нетерпеливая рука Пауля. — Пожалуйста, я просто... блять... я не могу больше терпеть.       — Я очень тебя люблю, — шепчет Пауль ему в щеку, приближаясь к уху Рихарда.       Он говорит это не для того, чтобы подстегнуть Рихарда к разрядке, слова вырываются, потому что это то, что он действительно чувствует каждой клеточкой своего существа, но это, кажется, все равно подталкивает Рихарда к пределу. Он тихо вскрикивает, его тело дергается, каждый мускул дрожит от напряжения прямо под руками Пауля, он упирается лбом в зеркало, руки бесплодно царапают скользкую, гладкую и теперь еще и мокрую поверхность, но Пауль знает, что он все равно наблюдает за происходящим, наблюдает, как его сперма попадает на зеркальную поверхность, оставляя там белые вязкие брызги, которые патокой медленно стекают вниз, пока рука Пауля не выжимает его до капли.       Пауль вынимает член, зная по опыту, что если он сделает еще пару толчков и продолжит в том же духе, ноги Рихарда точно предадут его — он слишком чувствителен к такому обращению после того, как только что кончил. Прижавшись губами к горлу Рихарда, он доводит себя до собственного оргазма рукой, кончик члена впивается между ягодиц Рихарда, а сам он снова и снова бормочет слова любви в покрытую потом кожу Рихарда, чувствует, как рука Рихарда накрывает его руку, все еще прижатую к его животу, и крепко сжимает ее, не отрываясь от Пауля, пока тот тоже не кончает.       После этого, каким-то чудом, поскольку оба едва держатся на ногах, они оказываются в постели, растянувшись рядом друг с другом. Пауль может поклясться, что нет лучшего чувства в мире, чем наконец-то иметь мягкий матрас, на который можно лечь после бесконечного дня, полного стольких событий чрезвычайной важности, и иметь возможность сделать это с человеком, которого он любил последние два десятилетия и который сделал все это возможным, благодаря его упрямству и неустанности, оба они счастливы и сыты и, каким-то образом, несмотря на все препятствия, которые жизнь бросила на них, вместе, как и много лет назад, довольные обществом друг друга. Это чувство поистине бесценно, это сокровище, которое они должны защищать и оберегать любой ценой.       Они лежат, вцепившись в друг друга, даже сейчас, когда, кажется, не осталось даже остатков сексуального желания, только тепло, ласка и покой, и Пауль не может не наслаждаться этим, покой — такое редкое состояние в их с Рихардом бурных отношениях, и поэтому его нужно смаковать и дорожить им.       — Ты счастлив? — мягко спрашивает он, прижимаясь губами к брови Рихарда.       Прежде чем ответить, Рихард сдвигается в объятиях Пауля и опирается на локоть так, что его лицо оказывается нависающим над лицом Пауля, сонное и усталое, но в то же время необычайно невозмутимое и беззащитное, напоминая Паулю о тех временах, которые так давно прошли, но все еще так ярки в его памяти, о тех долгих жарких летних ночах, аромате полей в воздухе, соленом бризе с Балтийского моря, мокром тротуаре поздним берлинским вечером, все эти воспоминания связаны между собой одним-единственным человеком, без которого Пауль едва ли мог представить свою жизнь в то время — Рихардом, его сильными руками, обхватившими его за плечи, и голубовато-серыми глазами, излучающими радость и привязанность, настолько ощутимую, что Пауль не смог бы противиться этому, даже если бы захотел. Он не сделал этого тогда и не делает сейчас, позволяя себе утонуть и потерять себя в этом взгляде, количество любви и нежности только увеличивается с годами, проведенными вместе.       — Я самый счастливый... — пробормотал Рихард, нежно поцеловав Пауля в губы, — Самый везучий... — продолжил он, подчеркнув это еще одним поцелуем. — Самый глубоко любимый человек на свете.       В ответ Пауль может только ухмыляться, чувствуя себя ужасно, непростительно спокойно. Когда Рихард снова придвигается ближе, его губы оказываются на щеке Пауля, а затем перемещаются к его уху.       — Странно, что день рождения на днях был у тебя, — тихо говорит он, — но почему-то все подарки достаются мне.       — Это потому, что я уже давно получил свой, — прошептал Пауль. — Тебя.       Хоть это и правда, все равно звучит ужасно банально, но Пауль готов повторить это еще хоть сотню раз, лишь бы улыбка снова и снова украшала лицо Рихарда.