Любовь графа

      Просыпаюсь не сразу от света, а от тепла. Непривычного, глубокого, окутывающего, как тяжёлое шерстяное одеяло после ледяной деревенской ночи. На секунду теряюсь: где я? Под потолком не чернеет копоть, а тянется гладкий лепной карниз. В ушах — ровное, мерное дыхание. Поворачиваюсь на бок, приоткрываю глаза — и замираю.       Арсений спит лицом ко мне. Так близко, что я чувствую, как тёплый воздух его выдоха касается моей щеки, как лёгкая щетина на подбородке чуть царапает подушку. Ресницы, густые и тёмные, лежат на скулах неподвижно. Тонкие черты лица смягчены сном, исчезла та стальная напряжённость, что обычно собирает его брови. На груди, там, где расстёгнута ночная рубашка, видна россыпь мелких родинок, словно россыпь тёмных звёзд на бледном небе. Я забываю про страх, про правила, про то, кем он и кем должна быть я. Просто смотрю. И чувствую, как по щекам расползается жар.       — Куда это ты смотришь, что так покраснела? — Голос звучит хрипло, спросонок, но в нём уже есть та самая, знакомая мне теплота.       — Простите, ваша свет…       — Арсений, Настя, — Он мягко перебивает, не открывая глаз. — Для тебя — Арсений. И на «ты».       Я пытаюсь отодвинуться, хоть на вершок, но его рука, тяжёлая и нежная одновременно, ложится мне на талию, не давая сдвинуться.       — Ещё немного — и упадёшь с кровати, — Он наконец приоткрывает веки. В полумраке спальни, где золотистые лучи утра только начинают пробиваться сквозь тяжёлые бархатные шторы, его глаза кажутся не голубыми, а тёмно-синими, как глубина лесного озера перед грозой. — Чего испугалась, маленькая?       — Я не сразу поняла, где нахожусь, — Шепчу, отводя взгляд. Как сказать ему, что любовалась им, пока он спал? Что запоминала каждую линию его лица, словно пытаясь унести эту картинку в память навсегда?       — Решила рассмотреть меня спящего? — Он улыбается, и уголки его губ поднимаются так естественно, что внутри у меня что-то сжимается. — Господи, Настя, не смотри на меня так.       — Как?       Вместо ответа он придвигается ближе. Матрас тихонько скрипит под его весом. Пространство между нами исчезает.       — Не хочу пугать, поэтому спрошу: могу я тебя поцеловать? — Его ладонь скользит по моей щеке, большим пальцем осторожно касаясь уголка губ. — Если что-то не понравится или станет тяжело — просто скажи. Я остановлюсь. Сразу.       Я киваю. Слова застревают в горле, но тело уже отвечает: подаётся вперёд, закрывает глаза, задерживает дыхание.       Его губы касаются моих. Не жадно, не властно, как в прошлую ночь. Мягко. Спрашивая. Пробуя. Рука скользит по плечу, спускается ниже, и невольный стон срывается с моих губ раньше, чем успеваю его сдержать.       Он тут же отстраняется. Смотрит в глаза. В них — тревога, забота, готовность отступить.       — Я тебя напугал? Или сделал что-то неприятное?       — Нет, — Выдыхаю, чувствуя, как щёки горят огнём. — Мне… понравилось. А почему ты остановился?       — Потому что ещё немного — и я бы остановиться не смог, — Он ложится рядом, кладёт руку на одеяло, не касаясь меня, но оставляя ладонь так близко, что я чувствую тепло его кожи. — Дай мне пару минут. Переведу дыхание. И продолжим наш… эксперимент.       Я не выдерживаю. Прижимаюсь к его боку, просовываю руку под его рубашку, провожу пальцами по плечу, ощущая гладкую кожу и напряжённые мышцы.       — Ты меня больше не боишься? — Шепчет он, глядя в потолок.       — Я тебя и не боялась, — Запинаюсь, вспоминая тот осенний день в лесу, когда дрожала за дубом. — Если только немного. Но это было когда я тебя не знала.       — Когда это? — Он приподнимается, опирается на локоть, и взгляд его становится внимательным, жадным. — Я хочу знать всё.       — В деревне тебя называют «Чёрный граф», — Говорю тихо, глядя на свои пальцы на его груди. — Детей пугают: «Будешь плохо себя вести — граф заберёт». Я, как и все, боялась.       — Но всё равно согласилась поехать в замок?       — Останься я дома, тётка рано или поздно избавилась бы от меня. Я для неё была лишний рот. Помеха.       — Она тебя била?       Качаю головой. Ну, в самом деле, не считать же шлепок ладонью или мокрым полотенцем ударом. Другие детей розгами секут до крови. А слова… слова режут глубже, но ему знать об этом не обязательно. Пусть думает, что у меня было просто суровое детство. Так будет легче для нас обоих.       — Родители? — Его голос становится тише. Он хочет узнать. Не из любопытства. Из потребности собрать меня по кусочкам, понять, из чего я состою.       — Они умерли, когда я была совсем маленькой. Я даже лиц их не помню, — Замолкаю. Глоток воздуха. А потом вдруг улыбаюсь, потому что воспоминание приходит светлое. — Я видела тебя прошлым летом. В лесу.       Рассказываю про то, как пряталась за дубом, как наблюдала за колонной, как он смеялся, запрокинув голову, как вдруг остановил коня и посмотрел прямо в мою сторону. Слушаю, как его дыхание становится чуть ровнее, как пальцы невольно вплетаются в мои волосы. Он не отводит взгляда от моих губ. Мой взгляд скользит ниже — его рубашка, в которой я спала, сползла с плеча, ворот распахнут, обнажая ключицу и часть груди.       Я снова тянусь к нему, но стук в дверь разрезает воздух, как нож.       — Арс! — Голос Сергея звучит не привычно-насмешливо, а напряжённо. — Это срочно.       Я испуганно натягиваю одеяло до самого носа, прячусь в ткани, пахнущей им. Арсений мгновенно вскакивает, набрасывает халат и идёт к двери. Просто так, в этот час, Сергей бы не пришёл.       Открывает. Я слышу обрывки, но каждое слово врезается в память.       — Болотная лихорадка. В трёх моих деревнях эта гадость появилась пару недель назад. Вчера добралась до твоих земель.       — Откуда ты знаешь? — Голос Арсения становится ледяным. Я знаю этот тон. Он появляется, когда внутри всё сжимается в узел.       — Полчаса назад прискакал посыльный. От нашего семейного доктора. Арс — это совсем близко.       — Ворота замка закрыть. Никаких посторонних. Ни входа, ни выхода. — Он говорит чётко, как командир. Но в глазах, когда он оборачивается к другу, я вижу отражение своего страха.       — Сколько заболевших в твоих деревнях?       — Две дюжины, Арс. Но лучше спроси: сколько умерших?       — Сколько? — Он заранее знает ответ. Эта болезнь не лечится. Она забирает всех. Быстро. Безжалостно. Я помню, как в нашей деревне увозили на телегах тех, кто ещё дышал, а возвращали уже в саванах.       — Ни одного, — Сергей выдыхает, и в его голосе звучит несвойственная ему робкая надежда.       — Как? Серёж, она не лечится. Ты же знаешь… будь хоть один шанс, я бы тогда всё сделал.       — Я передал то, что было в письме. Но говорят, появился лекарь. Ходит с учеником по деревням. Говорят, может излечить любую хворь. — Сергей наконец замечает, что Арсений держит его за дверью, не впуская в спальню. — А чего ты меня за порогом держишь? Всё получилось?       — Не сейчас, — Арсений почти улыбается. Одна мысль о том, что я сижу под одеялом, краснею и затаиваю дыхание, смягчает его черты. И к его удивлению, Сергей отводит глаза, вдруг поняв всё без слов. — Ты чего?       — Ты светишься, Арс. Я давно тебя таким не видел. Со дня…       — Не надо, — Хорошее настроение испаряется, как пар от костра. Достаточно одного напоминания. — Она — другое.       — Ладно-ладно, не заводись. Я предупредил. Уезжаю к себе, вернусь к праздникам. Лекаря с учеником направлю к тебе. До встречи?       — До встречи. Лёгкой дороги.       — Береги себя, Сеня, — Арсений рычит, но в рыке нет злости. Только усталость. Сергей уворачивается от шутливого подзатыльника, почти бежит по коридору, но у поворота останавливается. Голос его становится тихим, серьёзным. — Знаешь, Арс… прошлое нужно отпускать. И жить настоящим. Пока оно не стало слишком тяжёлым.       Дверь закрывается. Я слышу каждое слово. Вздрагиваю, когда произносят «лихорадка». Искренне радуюсь, когда звучит «лекарь». Но потом… потом его голос меняется. Становится глухим.       Я закрываю глаза. Убеждаю себя: он же сказал это вчера. Честно. Прямо. Граф не любит крепостную. Не может. Это правильно. Но глупое сердце всё равно замирает. Сжимается. Болит с каждой секундой тишины.       — Арсений? — Я вздрагиваю, когда он возвращается. Он садится на край кровати, проводит рукой по волосам.       — Я тебя напугал? Прости. Серёж знает, как вывести меня из себя.       — Почему нельзя называть тебя Сеней? — Спрашиваю тихо. Нужно знать правила. Чтобы не разозлить. Чтобы не причинить боль.       — Не люблю это сокращение. Слишком домашнее. Слишком… прошлое. Лучше Арс. Звучит интересно.       — Арс, — Шепчу. Когда он опускается рядом, его взгляд цепляет меня, не отпускает. Слова путаются. — Арсений. Ваша светлость.       — Настя, моя маленькая, — Он усмехается, но в усмешке нет насмешки. Только тёплая игра. — Давай сделаем так: каждый раз, когда ты обращаешься ко мне «ваша светлость», а мы наедине… ты должна мне выкуп.       — Какой? — Наверное, я должна испугаться. Но по его глазам понимаю: он не обидит. Никогда.       — Поцелуй. Причём, поцеловать должна ты. Понятно?       — Да. — Киваю. И, повинуясь внезапному порыву, добавляю: — Да, ваша светлость.       — Так-так, — Он прищуривается, смеётся. — Ты сразу задолжала мне два. Приступай к отработке. Дело чести.       — Хорошо. — Тянусь к нему, но он сидит слишком далеко. Чтобы дотянуться, придётся отбросить простыню. А на мне только его рубашка, слишком короткая, слишком прозрачная на свету. — А ты не мог бы придвинуться поближе?       — Долг уже в два поцелуя, — Его голос падает на октаву. — И когда мы наедине, ты обращаешься ко мне на «ты». — Улыбка от которой глаза кажутся ещё ярче, ещё глубже. — Малышка, я жду. Ты знаешь, выплата долгов — дело чести.       Решаюсь. Отбрасываю простыню. Садясь, ткань сползает, обнажая плечи, ключицы, линию бёдер. Не прячусь. Придвигаюсь. Тянусь. Неловко, неумело целую его в губы.       — Это первый, — Шепчу, отстраняясь.       — Нет, маленькая, — Он качает головой, но его рука уже лежит на моей талии. — Это что угодно, но точно не поцелуй. Для первого раза я проявлю инициативу. Сделаю всё сам. Но во второй… ты сделаешь всё сама. Договорились?       — Да.       Когда он прижимает меня к себе, мир сужается до точки контакта. Его губы находят мои — уверенно, но бережно. Руки скользят по спине, по рёбрам, задерживаются на талии. Я забываю всё: Светлану, Марфу, разговор за дверью, приезд родителей, лихорадку. Остаётся только он. Тепло его ладоней. Сумасшедший, всё разжигающий поцелуй, от которого становится жарко, не хватает воздуха, и хочется только одного — не отпускать.       — Твоя очередь, — Когда он отстраняется, его глаза потемнели, дыхание сбилось, будто он только что пробежал марафон. Я с удивлением понимаю: я дышу так же тяжело. Грудь вздымается, сердце колотится где-то в горле.       — Арсений, — Тянусь к его губам. Пытаюсь повторить. Понимаю, что опыта нет. Что движения неуклюжие. Но по его выдоху, по тому, как его пальцы впиваются в мои волосы, понимаю: ему нравится. Ему нравится, что это я.       — Настя, нам нужно остановиться, — Он мягко разрывает поцелуй, лоб касается моего. — Я не хочу сделать тебе больно. Не хочу торопиться. Не сегодня.       — Арсений, но мне не больно, — Шепчу. Он качает головой, но я вижу, как его взгляд смягчается, как внутри него ломается какая-то стена. Я позволяю себе улыбнуться. — Как скажете, ваша светлость.       — Издеваешься? — Он почти рычит, но рык этот тёплый, живой. — Моя девочка, ты не понимаешь…       — Я должна тебе поцелуй, — Перебиваю, касаясь губами его подбородка, скулы, уголка рта. — Возврат долга — дело чести.       Он сдаётся. Едва мои губы находят его, его руки скользят под рубашку, и через несколько минут ткань, в которой я спала эту ночь, тихо рвётся по шву, падая на пол двумя бесформенными кусками.       — Моя, — Шепчет он между поцелуями, и каждое слово ложится на кожу, как печать. — Маленькая моя.       В этот раз боли нет. Есть только тепло. Доверие. Ощущение, что две одинокие души, наконец, нашли пристанище в темноте. Наслаждение, тихое и глубокое, переплетается с безграничным, пугающим счастьем. Я цепляюсь за его плечи, закрываю глаза, и мир перестаёт существовать.       Когда всё затихает, он лежит на спине, закрыв глаза. Грудь ровно вздымается. Я думаю, что он уснул, и поправляю растрепавшуюся чёлку со лба, глажу по щеке, целую в плечо. Кожа тёплая, живая.       — Не останавливайся, — Он не открывает глаз, но улыбается. И едва слышно урчит, напоминая мне старого тёткиного кота, мурлыкавшего у печки. — Мне это нравится.       — Ты такой красивый, — Шепчу. Он смеётся — тихо, без насмешки. И я тоже улыбаюсь, потому что это добрый, настоящий смех. — А сейчас ты похож на большого кота. Правда, голубоглазых котов я никогда не видела. У тётиной дочки был чёрный, с жёлтыми глазами.       — Есть коты с голубыми глазами, — Он приоткрывает один глаз. — Из одной далёкой страны таких привезли в подарок императрице Екатерине. Теперь почти все придворные дамы заводят себе таких. Вот только эти коты очень злопамятны. Обижать их нельзя — отомстят обязательно.       — Красивый и умный. Ты всё знаешь?       — Настя, — Он приподнимается, опирается на локоть, нависает надо мной. В его взгляде — та самая, взрослая прямота, но смягчённая нежностью. — Мужчины не бывают красивыми. Мы бываем нужными. Или опасными.       — Тебе не нравится, когда я так говорю?       — Мне всё в тебе нравится, — Он целует меня в лоб, в нос, в уголок губ. — Ты можешь говорить и делать всё, что захочется. А сейчас… к сожалению, мне придётся тебя оставить. Жалобы ждут. Деревни болеют. Замок нужно держать в узде.       — А что мне делать? — Сажусь, прижимая к груди край одеяла. — Ты сказал, что на кухне я больше не должна работать.       — Попроси Марфу Ивановну показать кладовую. Выбери ткани, которые понравятся. Тебе сошьют платья. А потом гуляй. Отдыхай. Только не уходи за пределы стен, — Его голос становится серьёзным. — Ты слышала слова Сергея о лихорадке?       — Да, — Невольно вздрагиваю. Холодок пробегает по спине. — Это страшно.       — Очень. Я видел, как она убивает. Быстро. Безжалостно. Не хочу повторения. Не для тебя. — Он встаёт, накидывает халат. Оглядывается на меня. В его глазах — что-то новое. Решение. — Скоро я вернусь. Отдыхай.       Я хочу спросить про Ольгу. Хочу узнать, как она выглядела. Как смеялась. Почему её не стало. Но по его лицу вижу: это рана, которую трогать рано. Киваю. Он уходит, оставляя за собой дверь, приоткрытую ровно на щель.       Арс идёт по коридору спокойным, размеренным шагом, но внутри всё ещё гудит. Тепло тела Насти, её запах, её неуклюжие, но такие искренние поцелуи — всё это переплелось с давним страхом, с памятью о холодном теле Ольги, с шёпотом лекаря, который не успел приехать тогда. Он сжимает кулаки, заставляя себя дышать ровно. Замок должен работать. Люди должны быть в безопасности. А он… он должен быть графом.       Навстречу, словно вынырнув из тени, выскакивает Светлана. Волосы растрёпаны, глаза красные, но подбородок задран высоко.       — Ваша светлость, я вас искала. Нам нужно поговорить.       — Разговоры окончены, — Он не останавливается. Голос ровный, безэмоциональный. — Разве тебе не передали, что к полудню ты должна собрать вещи? Или ты решила поехать к жениху без приданого?       — Мне никто, кроме вас, не нужен! — Она падает на колени, хватает край его халата. — Я люблю вас, Арсений Сергеевич. Я готова на всё…       — Если бы любила, не стала бы врать, — Он мягко, но твёрдо убирает её руку. — Поднимись. Иди собирать вещи. Твой жених — состоятельный купец. Его жена умерла при родах. У него маленькая дочь. Заботься о ней. Дай ей то, чего тебе не хватило. И живи. Это лучшее, что я могу сделать.       Он уходит. Слышит за спиной тихие, сдавленные всхлипы. Не оборачивается. Так будет лучше для всех. Узнай она о Насте — девочке пришлось бы туго. А он этого не допустит. Ни за что.       В приёмной его уже ждёт Алексей Петрович. Дворецкий стоит идеально ровно, лицо непроницаемо, но в уголках глаз пляшут искры любопытства.       — Светлана сегодня уезжает, — Говорит Арсений, не садясь. — Её комнаты необходимо полностью убрать. Проветрить. Подготовить для новой владелицы.       — Да, ваша светлость, — Старик кивает. — Могу полюбопытствовать: кого заселять?       — Настасью. Сейчас она в моих покоях. В ближайшее время переедет к Марфе Ивановне, чтобы выбрать ткани. Но комнаты должны быть готовы. Светлые. Тёплые. С окнами на сад.       — Я её знаю, ваша светлость. Хорошая девочка. — Алексей Петрович делает паузу. — Ещё будут распоряжения?       — Да. Отправь человека в город. Пусть привезёт модистку. Насте нужно пошить одежду. Не для прислуги. Для… для той, кто будет жить рядом.       — Всё сделаю, ваша светлость.       — Отлично. Там много людей меня ожидает?       — Нет. Всего двое. И тот парень, что вчера приходил. Иван.       — Тогда я сначала поговорю с ним. После приму остальных.       — Его уже проводят, ваша светлость.       Иван заходит через минуту. Арсений невольно отмечает: парень высокий. Широкоплечий. Давно он не смотрел на кого-то снизу вверх. Это непривычно. Но правильно.       — Ваша светлость, вы сказали, чтобы я пришёл? — Иван кланяется. Глубоко. С достоинством.       — Да, Иван, — Арсений садится за стол, жестом предлагает присесть. — Хотел предложить работу. Через пару недель в замок прибудет много гостей. Будет тяжело. Много подвоза, уборки, подготовки. Ты не против?       — Конечно согласен, ваша светлость, — Иван снова кланяется. Арс морщится. Церемонии его утомляют. Но он понимает: для Ивана это не поза. Это уважение. Которое он редко встречал. — Мы завтра можем приступить?       — Да, — Арсений на секунду задумывается. В голове уже строится план. Рано или поздно он женится. Двадцать восемь лет — возраст, когда долг перед родом становится громче личных желаний. Когда это случится, Настя не должна будет оставаться в замке. Но он не отпустит её далеко. Не сможет. — А скажи мне, Иван: как далеко от вашей деревни до замка?       — Пешим полчаса ходу. На лошади — за четверть часа.       — Прекрасно, — Арс кивает. В голосе звучит тихая, твёрдая решимость. — Дождись меня. Проводишь до своей деревни. Я хочу лично убедиться, что у тебя и сестры есть кров. И что дорога сюда будет для вас безопасной. Всегда.       Иван замирает. В его глазах мелькает непонимание, а потом — тихое, глубокое осознание. Он кланяется ещё раз. Но теперь это не жест покорности. Это благодарность.       Арсений смотрит в окно. За стеклом моросит дождь, но небо уже светлеет. В замке пахнет воском, свежескошенной соломой и чем-то новым. Чем-то, что он давно перестал надеяться найти.       Он ещё не знает, как сложится их жизнь. Не знает, выдержит ли Настя тяжесть его мира. Не знает, примет ли его семья девушку без рода и титула. Но он знает одно: он больше не будет жить в прошлом. И не будет позволять страху диктовать правила.       Она здесь. Дышит. Живёт. И это уже начало.