One fine day

One fine day you look at me And you will know our love was meant to be

— Холодно, — пробормотал Джо, после чего губами прикоснулся к озябшей ладони. Зажав большой палец зубами, он слегка его прикусил, после чего с шумом выдохнул. Пару мгновений руку обдавало влажным теплом. — Холодно, — повторил уже громче, вяло согнул-разогнул длинные ноги. Хлипкий стульчик под ним едко скрипнул — он был согласен. Ратсо кинул хмурый взгляд на нахохлившегося Джо из-под рваной газетенки. Ее, газетенку эту, он старательно мусолил последние минут пятнадцать на предмет некрологов, и как след — поминальных ужинов, куда можно было заявиться троюродным племянником внучатой бабушки покойного и набить карманы жирными кружочками салями и маленькими белыми булочками, непропеченными как следует, с жесткими комочками муки в вязковатом мякише… — Холодно? Холодно? А чего ты хотел, если сидишь у самого окна? — сглотнув слюну, гнусаво завел он, — Здесь не Ритц, да уж, совсем не Ритц, а из окна дует. Сядь поближе к стене, сядь в угол, а не у чертового окна, Джоооооу…кхакхх…кхакх… Газета вылетела из рук — да и черт бы с ней; в этот день в Нью-Йорке богатые люди предпочитали не умирать вовсе — в том числе чтобы не делиться булочками со всяким отребьем. Глядя на то, как его приятель заходится кашлем, надувая потемневшие щеки и выставив руку вперёд, словно не договорив и прося передышки, Джо в голову залетела какая-то совсем уж неуместная и не вовремя мысль. Ему вдруг подумалось о том, что слова могут называть куда бОльшие вещи, чем кажется на первый взгляд. Вот, положим, свое имя — Джо — он не слышал уже много месяцев, но что оно вообще значит, это имя? Так мамаши с папашами клеймят, словно телят, своих младенцев, не зная о том, кем они вырастут и какими людьми станут. А Ратсо зовет его иначе — Джооооу — с бронкской предприимчивостью вытягивая из словечка все, до последней капли. Джо, заслышав эту резинку, тотчас понимал, что речь идет именно о нем, а не о сотнях сотен других Джо, заполонивших весь свет от Пекоса до Баффало. Или, скажем, слово «холодно» — сам он несчётное количество раз произносил его в своей нестарой ещё жизни, но одно себе «холодно» — техасское утро, когда бредешь после смены в ресторане домой: ладони краснющие, кожа сморщилась от мыльной пены и зудит, а спина трещит словно у богомола, которого обкусанными пальцами снял с травинки в поле фермерский сынок. Жирные тарелки пляшут в глазах и сами собой выстраиваются в шаткие столбики («Джо, не считай ворон, тебе не за это платят»), а над головой — темное небо, которое минут через двадцать начнет рваться на алые, лиловые и золотые лоскуты. Зябкий утренний ветерок нескромно забирается под рубашку, заставляя его, сонного донельзя, бодрее переставлять ноги — скорей бы добраться до дома, упасть лицом в подушку и закрыть, наконец, глаза, чтоб тарелки в них больше не плясали. А есть нью-йоркское «холодно» — когда открывать глаза по утрам попросту не в твоих интересах. Пока не открыл, то будто и нет захламленной комнаты в заброшке под снос с укоризненным иксом на окне, тень от которого запрещает подгнивший деревянный пол; нет набитых тряпьем раскладушек, от которых несёт мокрой тряпкой, как если бы ее позабыть в ведре на пару дней; нет необходимости подкладывать под одежду газеты, чтобы протянуть ещё одну ночь, и шататься допоздна по городу, забегая в любое обогретое помещение, откуда велят проваливать хотя бы не сей секунд, а через десять минут. Джо частенько по утрам болтал с Ратсо вот так, закрывши глаза, и был уверен, что делает так лишь он один на всем белом свете, пока не подглядел однажды, совершенно случайно, что и сам Ратсо рассуждает о преимуществах пляжа Ки-Бискейна над Бахия Хонда Ки («Только что мост, а больше ничего там хорошего нет, я тебя умоляю») словно бы во сне, с невидящей, мечтательной улыбкой, которой на длинном нервном лице обычно с фонарями было не сыскать. И было ещё холодно — знакомое уж точно только им двоим. В это холодно, словно в мешок Санты, помещались неудачные дни, когда Ратсо не удавалось чего-нибудь стянуть из киосков, но кто-нибудь все равно обязательно кидал ему вдогонку «хромой ублюдок, чтоб ты сдох, крыса ты уличная»; давно заброшенные, кажущиеся наивными детскими поделками попытки Джо добиться расположения богатых нью-йоркских леди; примятая банка супа и пачка крекеров — им обоим на весь день; ледяной декабрьский ветер, не просто до костей пробирающий, а заменяющий собой каждую мысль, мечту и желание; глухое отупляющее уныние от поглядок на календарь и растущая уверенность, что весна не наступит никогда. — Слушай, я…я тут подумал… Откашлявшийся Ратсо уже деловито суетился вокруг комфорки, нагревая воду. Услышав бормотание Джо, он, не поворачиваясь, издал череду звуков, в которых легко можно было прочитать что-то вроде сомнения, мол, парню вообще не стоит так сильно перетруждать голову. — Так ведь скоро Рождество, — несвязно продолжал Джо, пристально вглядываясь в узкую спину, нависшую над комфоркой, — И я вот все думаю… — В церковь хочешь сходить? — хихикнул вдруг Ратсо. Повернувшись, он исподлобья уставился на Джо — смешка как будто и не было, — Ты в церковь собрался? С чего бы это вдруг? А? «Он понял. Зачем издевается, раз все сразу понял?». — Да не собрался я ни в какую-такую церковь! — Джо от досады лупанул ладонью по столу, — Мне-то что твое Рождество — ты сам все тут ёлками закидал, а я иди в церковь, да? Просто хочу…нормальный ужин…и лекарства тебе тоже нужны. Да, нужны, иначе опять всю ночь не смогу спать из-за твоего чертового перханья! Губы его задрожали от обиды. Ратсо в ответ выставил острый подбородок — глаза его нездорово блестели, лицо умаслилось от пота. — Ну уж прости, что немного приболел, пока с тобой шатался и искал тебе дамочек! — взвизгнул он возмущенно, — Мы можем сходить к баржам, там будет… — Пока ты лежал, уже и вода замёрзла, на баржах нечего ловить. — Сходим тогда на пятую, к ломбарду! — Чтобы нас опять оттуда выперли? Этот мужик уже понял, что мы ничего не собираемся покупать! — Надо же каким ты знатоком города заделался, любо-дорого послушать! — Да уж, теперь не хуже тебя знаю, где можно бесплатно получить поджопника! С минуту они гневно пялились друг на друга — и каким только образом Ратсо, будучи вполовину меньше Джо, умудрялся глядеть на него сверху вниз? — Все, что мне нужно, я добываю сам, Джоооооу, — отвесил вдруг он, мелко тыча себе в грудь указательным пальцем, — Спасибо за заботу, — добавил чуть погодя, косясь на комфорку. Джо тяжело выдохнул. — Рико… Ратсо мгновенно скривился. «Не сработало». В обычные дни Ратсо нудно грызся за каждое непочтительное прозвище, которое слышал в своей адрес, и требовал называть его не иначе как Рико — но сегодня-то день не обычный. Сегодня холодно, и у Джо на дне котомки отчаянных мер завалялось решение этой проблемы. Решение, которое Ратсо до поджатых губ не одобрял, и даже откровенно льстивое «Рико» шло ему сейчас поперек горла. — Хочешь, значит, сходить? — Ратсо, с минуту молчавший, пораскинул мозгами о чем-то одному ему понятном и вновь внимательно вглядывался в Джо, будто что-то выискивая в широком, вмиг побуревшем лице. — Хочу, — невесело протянул Джо, — То есть, не хочу, понимаешь, но надо сходить… Под пристальным взглядом влажно блестящих черных глаз он себя чувствовал каким-то особенно неуклюжим — хотелось припрятать громоздкое тело…да хоть бы в дальний угол, где Ратсо, которому «дела нет никакого до чертового Рождества…боже ты мой!» зачем-то поставил мелкую, обмотанную мишурой ёлку, которую утащил из бакалейки мистера Бэррита, едва не схлопотав привод в полицию. «Сраный калека, вот уж да, — щерился Ратсо, резкими руками оправляя елкины ветки, — Это он всем говорит, что не стал бежать за мной, потому что я сраный калека, черт со мной, да уж, конечно, а вовсе не потому что у него самого пузо величиной с купол ботанического сада. Запах, Джо, чувствуешь запах, а? Ёлка полезна для здоровья, полезна для легких». — Я пойду с тобой. — Да не стоит пока выбираться, сиди ты дома, — неловко отмахнулся Джо, — Я сам… — Оу нет-нет, определенно стоит, — цокнул Ратсо, покачивая головой, — Сам, ха! Сам-то ты платишь тому, кто тебе же денег и должен, разве не так? — Да ну было-то… — …всего лишь оба раза, что ты пробовал, отменная работа, Джоооооу. Я пойду с тобой. Я твой менеджер, никак иначе. Одевайся давай, ну же, ну! С каких радостей ты сейчас-то встал как фонарный столб? Где твоя шляпа? Неси шляпу. Надо почистить твою куртку и шляпу, на нее твои педики особенно клюют… — Никакие они не «мои», — буркнул Джо, рыская глазами по комнате в поисках шляпы. Взглядом с суетящимся Ратсо ему встречаться не очень-то хотелось. И, кажется, нежелание это было вполне себе взаимным.

***

План казался простым — они идут на сорок вторую улицу, где ковбоя Джо снимает какой-нибудь богатенький гей, Ратсо берет с него деньги, и утром у них будет еда, лекарства («себе купи лекарства, если так уж надо») и что-нибудь, чтобы хоть немного согреть комнату. Глядя на то, с каким карикатурно суровым видом Ратсо оправляет его куртку — губы сложились в нитку, глаза прищурены, жёсткие руки вытряхивают из одежонки всю душу, — Джо не удержался и глуповато хихикнул. — Что смешного? — бросил через плечо Ратсо. — Да ничего. Вспомнилось тут… всякое, — отмахнулся Джо. Не мог же он сказать, что в этот момент ему живо представилась мать Ратсо, которую Джо никогда не видел, — невысокая носатая дамочка с острым языком и взглядом, решительно и без лишних сантиментов вытряхивающая пыль и грязь города из тряпья своих многочисленных детей. — Ратсо, сколько у тебя было братьев и сестер? — Чтооооо? — протянул тот, с недоумением поглядев на Джо, — Зачем тебе? — Да просто так. — Просто так кошка с собакой во грехе живет. Не умничай, кххха-кххха… одевайся давай. Натянув свой боевой наряд и щеголевато пройдясь по скрипящему полу, Джо в который раз удивился, каким образом вечно мурзатому соседу удается-таки держать его одежду в чистоте, убирать пятна и запахи — и все это в комнате, которая, казалось, вся состоит из пятен и запахов. Была бы возможность — Рико бы мог работать в операционной, сдувать пылинки со всяких там докторовых штучек-дрючек. Ратсо наскоро влез в свое длинное «парадное» пальто и, приметив любопытствующий взгляд Джо, быстренько задвинул поближе к горлу потемневший от влажного дыхания склизкий воротник. — Готов? — Готов.

***

Шли молча — да и о чем было говорить, когда ветер в пять секунд на смех поднял и ковбойскую куртку, и драное пальтишко, так старательно подготавливаемые для сегодняшней встречи с непогодой? Нью-Йорк вовсю готовился к Рождеству, но когда живот крутит от голода, а вялые ноги вязнут в грязном снегу, то огоньки на окнах и веселая музыка, льющаяся из махоньких магазинчиков, кажутся хорошо если чем-то ненастоящим, игрушечным, а не ехидной насмешкой всех вокруг над тобой, дурачиной и неудачником. И все же Джо, который давно уже не слышал музыки (его любимое радио ушло в ломбардное небытие полтора месяца назад), несмотря на холод и недовольное бурчание Ратсо, разок остановился под окнами парикмахерской, чтобы немного потоптаться под One Fine Day. — Не будь ты таким мрачным! — размахивал он руками во всю ширь, пока Ратсо закатывал глаза и крутился вокруг него в попытке толкнуть в плечи. Со стороны казалось, будто они танцуют вместе — здоровенный ковбой и хилый коротышка, припадающий на ногу в бесконечных па-де-де. — Держи-ка, — заигравшись, Джо изловчился и натянул на Ратсо свою шляпу. Тот на мгновение стал похож на ворону-ковбоя с пачки хлопьев Donnagher — тот же длинный нос и круглые удивлённые глаза. Но это было всего лишь мгновение. — Что ты делаешь? — разъяренно зашипел Ратсо. Шляпа тяжело упала на снег. — Зачем ты так, — укоризненно бормотнул Джо, бросившись поднимать столь бесцеремонно отвергнутый драгоценный головной убор. — Дай сюда, я отряхну. Никогда не давай никому на улице носить свои шапки, шляпы…ничего не давай, понял? Вшей выводить, ещё и зимой — морока та ещё, замаешься. — А у тебя разве есть вши? — На будущее совет. Такая вот наука улиц, — уклончиво отозвался Ратсо. Джо с лёгким подозрением теперь уже глядел на шляпу, которую тот ему протягивал, но делать было нечего — когда шагали по седьмой, она вновь красовалась на ковбойской голове. Была нужна для дела, ничего не попишешь.

***

— Мне здесь стоять или все же… — Стой здесь. Я кого-нибудь приведу. Сам ни с кем не иди и ни в коем случае не договаривайся о цене. Если спросят — скажи, что надо подождать менеджера. Я подойду — и все решу. Ратсо, сам себе кивнув, мол, инструкции розданы и поняты, куда-то проворно покульгал вдоль улицы. Джо зябко поерзал — ещё секунда, и тот совсем исчез из виду. «Надо уговорить его заиметь новые ботинки. Не дело это, когда…». — Эй, Джо! Опять ты здесь! — к нему уже подтягивался Морри-Болтун, с которым сейчас трепаться желания не возникало никакого, — Сегодня вечерок тухлейший, доложу я тебе, детка — отсосать совершеннейшим образом некому. А где твой дружок-мошенник? — Нет у меня таких дружков, — неприязненно отозвался Джо, с ног до головы оглядывая щуплого мексиканца в синих, с искрой, брюках, и синем же полушубке, с проплешинами у рукавов в тех местах, где парень цеплялся за мех пальцами в попытке их немного согреть, — Рико сейчас придет. Ищет клиента. — Надо же, — хихикнул Морри, прикрыв ладонью рот с крупными белыми зубами, — Такой важный хастлер на наших улочках, с всамделишние менеджером! А твой менеджер после боя курантов не превратится назад в крысу, Синдерелла? — Закройся, Морри. А то помогу, — Джо хватило всего одного шага, чтобы Морри с визгом от него отскочил. — Чокнутый дикарь! Это всего лишь шутка! — Иди-иди. Ищи себе…не дикаря. — Нужен ты мне больно! Много чести! — Вот и славно. Вали давай. На том и разошлись — недовольный Морри, заприметив какого-то очередного друга, отправился стоять к нему, попутно чехвостя ковбоя-грубияна почём свет стоит. Джо тяжело выдохнул — вокруг него тотчас образовалось зыбкое облачко пара. Мимо прошел какой-то парень в модных круглых очках, с интересом поглядел на него, но так и не остановился. Скорей бы это все кончилось, ей-богу. А вокруг кипела жизнь, к которой Джо, казалось, не смог бы привыкнуть, даже если бы простоял здесь лет сто. Парни на 42-й были улыбчивыми, игривыми, кокетливыми — Джо, в сравнении с ними, не умел ничего, кроме как напрямую орудовать прибором. Каким бы пустоголовым треплом ни был Морри, но как тут будешь отрицать его деловую хватку — минут через десять он уже вел в кинотеатр какого-то пухлозадого мужичка, трусовато оглядывающегося по сторонам. Такие семейные мужички, пытающиеся в пятничный вечер вкусить немного запретных радостей перед уикендом взаперти с женой и двумя детьми — вернейший способ урвать двадцатку, а то и больше, но к Джо подобные ребята вовсе не подходили. Боялись, наверное, его широких плечей. Ждать пришлось долговато — переминающийся с ноги на ногу Джо успел как следует продрогнуть и выучить последовательность зажигающихся огоньков на салунных дверях бара Cherry's («синие, зелёные, фиолетовые, красные, синие, зелёные…), когда Ратсо, наконец, изволил вернуться, да не один, а с клиентом. Джо широко улыбнулся подошедшему усатому мужчине — лет сорок, темные волосы, ладное пальто — и лихо дёрнул полу своей шляпы. Ратсо, стоящий чуть поодаль, предостерегающе покачал головой — не переборщи с колоритом, парень. — Все отлично, — хмыкнул мужчина, которого дурковатый фокус со шляпой лишь позабавил. Какие-то манипуляции руками, трескучая болтовня Ратсо, перемежающаяся приступами кашля, опасливые взгляды мужчины — Джо ощущал себя ребенком в комнате со взрослыми, которые, казалось, вовсе забыли о его существовании. Но вот сделка скрепилась парочкой купюр, которые тут же отправляются Ратсо в карман — и мужчина уже указывает Джо путь к кинотеатру. Ратсо исчез так же незаметно, как и появился до того — растворился в звенящем от холода воздухе. «Не забыть бы спросить, может он и впрямь умеет превращаться в крысу» — думал шагающий Джо с какой-то неясной ему самому до конца злобой, которую тотчас начал в себе гасить, — «Чего кусаешься? Чего ты сейчас хотел — чтобы он сказал тебе «пока-пока, жду тебя дома?». А может и хотел, черт его разберёт.

***

Когда Джо возвращался к своей заброшке, ему в какой-то момент начало казаться, что он не дотопает, попросту не сможет. Устал как собака, хотя усатый мужик никаких излишеств будто бы не просил. С мужчинами всегда сложнее. Он надеялся, что Ратсо…на самом деле, он не понимал, на что надеялся — знал лишь, что будет разочарован и в том случае, если тот заснёт, и даже если тот его дождется. Ратсо не спал. Сидя вразвалку на своей раскладушке, он со свечкой читал газету, утонувши по самый нос в горе тряпья — несмотря на то, что в комнате было непривычно тепло, даже душно. — Ты как так натопил здесь? — округлил глаза Джо, — Осталось хоть что-то…? — Все, чего душа пожелает, — с ухмылкой проскрипел Ратсо, не отрывая взгляда от газеты, — Хочешь, можешь поесть, я набрал…и бутылка виски, хочешь виски? Суп, овощи…хочешь? Чего хочешь — все есть. На пару дней есть…хочешь… кххха-кххха… — Ты взял себе микстуру? Ратсо отер рукой блестящий лоб и нехотя кивнул. — А принял? Вопрос этот был встречен тяжёлым взглядом. — Ложись спать, Джоооооу, — каркнул Ратсо, — Без тебя не разберусь, когда мне что принимать, правда? — Ну раз не принял, то, наверное, и впрямь не разберёшься. — Да принял я, принял, боже ты праведный! Ложись уже спать. Завтра…попробуем кое-что, я придумал одну штуку…на парковке… Джо бы хотел ещё поспорить с упрямцем, но усталость давила на плечи так, что руки с ногами ощущались чуть ли не чужими. Даже есть не хотелось — ещё с кинотеатра гадким узлом скрутило живот. Со стоном он повалился на раскладушку, не потрудившись даже раздеться. — Полегче-полегче, — разволновался Ратсо, — Другой кровати у меня нет, а на полу сейчас не поспишь. — А знаешь что хорошо, Рико? — сонно бормотнул Джо, которого тотчас от тепла разморило не хуже, чем от виски, и быстро уносило куда-то вдаль и от Нью-Йорка, и от Техаса, и от Ратсо в том числе. Потому, быть может, и захотелось пооткровенничать, поделиться добрыми словами. — Что? — То хорошо, что ты не хочешь от меня…всего этого. Мы можем просто…ну ты вот понимаешь, да? Просто спать. — Понимаю, — помолчав мгновение, отозвался Ратсо, — И впрямь хорошо, лучше не придумаешь. Доброй ночи тебе. — И тебе доброй…но-о-о-чи. Ратсо, в отличие от Джо, уснул не сразу — долго ещё бродил бессонными глазами по потолку, разглядывая узкие полосы света, которыми город за окном давал понять, что начинает свой новый день.