снег

темнота укрывает, словно пуховым одеялом. снег перекатывается под тяжёлыми облезлыми сапогами. кругом — огни многоэтажек, мимо несутся машины, и холодный свет их фар стремительно растворяется где-то вдалеке. она идёт, не поднимая головы, широкий шарф греет окоченевшие щёки и нос. она идёт по тротуару, мимо подъездов с горящими лампочками. ей неспокойно. перманентное ощущение смутной тревоги никак не покинет её. недавно на большом пальце к. она заметила тонкое кольцо. эта маленькая, почти незаметная, невидимая деталь так поразила её. это будет неправдой — сказать, что она что-то почувствовала. нет, вовсе нет, она почти нечего не ощущала уже давно! но когда видела к. в толпе, глаз невольно цеплялся за опущенную книзу ладонь. проверял. потом — бал; безобразная утомительная суета, кругом — свет, что больно бьёт в глаза, и с непривычки кажется, будто вот-вот ослепнешь. белое платье, ненадёжные кудри; она чувствует себя неуютно, словно её насильно обрядили невестой... она молчит и глядит в пол, как всегда. за тот вечер случаются два удивительных события. во-первых — ей решительно не интересна а. эта очаровательная, ангельская белизна, светлые пряди, кружева и проч. женственность. она задерживает свой взгляд на а. пару мгновений, но не более того. во-вторых — когда она сталкивается взглядом с к. — простое красное платье до колена, чокер на шее — её сердце пропускает удар. и вот это уже страшно. это длится от силы мгновение — она тут же отворачивается. ей снова становится страшно, стыдно и мерзко. в груди тяжело, неспокойно, жарко. противно. она уже привыкла к а. — к её безупречной «девочковости», стереотипности, подражанию ангелу. привыкла к её идеализации, наблюдениям исподтишка, редким безуспешным попыткам заговорить. она шла к этой привычности без малого год. какое-то дурацкое красное платье обесценивает все старания за доли секунды. к. неспешно кружится в танце, и взгляд нет-нет да метнется в её сторону — платье слишком яркое, его невозможно не заметить... на ней нет каблуков, и л. в некоторой степени даже завидует: она сама чувствует себя нелепо, словно разодетая впух и прах курица, словно её выставили напоказ, на витрину, и теперь она грязная, липкая от мальчишеских взглядов. ей хочется помыться и залезть под одеяло. и больше никогда не контактировать с мужчинами. это слишком страшно и мерзко. ночью она плачет, потому что ей больше не хочется обнять а., милую а., которую она так долго боготворила и которая совсем её не замечает. ей больше ничего не хочется. только красная юбка кружится среди белёсой дымки, ядовитого тумана: раз, два, три, раз, два, три... после бала что-то неуловимо меняется, потому что в один день а. приходит в школу на маминых шпильках, и л. отчётливо чувствует её такую наглую, неприкрытую нормальность, что на неё накатывает резкая волна отвращения. она смотрит на у. и м., вечно ошивающихся рядом с а., и ей становится так обидно: ну почему они? они такие уродливые, глупые, скучные, поверхностные... милая а.! я прочла всего уайльда, я выучила наизусть все твои стихи, песни, близкие тебе, стали моими любимыми! ты поселилась у меня в голове, я научилась представлять тебя рядом ночами, в часы особенно жуткого и невыносимого одиночества, я заставила себя поверить в голограмму, иллюзию, больное желание! когда я впервые заговорила с тобой, я так обрадовалась, я подумала, что ты — подарок свыше, божий дар! милая а., почему же не я?! я так долго ждала кого-либо, хотя бы отдаленно похожего на тебя... впрочем, к утру слёзы высохли, неприятно стянув кожу, и её обволокнула благословенная пустота. а. пришла в чёрном. никогда до этого она не носила темных вещей. туфли по-прежнему были на каблуках. она слишком часто обнимала у., и л. это ужасно осточертело — она почувствовала лишь глухую, безнадёжную тоску. она не помнила, когда в последний раз ощущала тёплые дружеские объятия и тяжело переносила подобные прикосновения к другим, и оттого отвернулась. вероятно, со стороны это выглядело довольно жалко. вечером л. нашла фотографии а. мамы. такой неприкрытый, граничащий с вульгарностью, конформизм... она ужаснулась, подумав, что когда-нибудь а. станет такой же. она ведь казалась такой особенной. однажды задревеневшее сердце л. вздрогнуло. палец к. был пуст. это был тотальный конец. она очнулась — стоящая по колено в сугробах, в темноте улицы, среди монотонных панелек. от фонарей исходил тревожный жёлтый свет, в нём падал снег. она долго всматривалась в мельтешащие белые точки, пока не зарябило в глазах. она скинула тяжёлый портфель, от всей души швырнула его в самый большой, густой сугроб и упала рядом, закрыв глаза. улица была безлюдна, и она решила — будь что будет. ей всё равно. ей никто не помог.