Кто ты?

— Я всё ещё считаю это безответственной и сумасбродной идеей, — повторил Намджун, должно быть, в тысячный раз.       Юнги поморщился: — Я тоже. — Ты должен быть предельно осторожен. — Знаю. — Не позволяй ни себе, ни ему лишнего. — Боишься, что я отстрелю ему яйца или что он оближет мои? — Мин, твою мать! — Намджун слегка даже позеленел. — То, что я позволяю тебе поговорить с ним, — большой риск. В виде исключения. Под мою личную ответственность. Не паясничай, если не хочешь, чтобы я передумал. — Ладно, ладно! — Юнги торопливо поднял обе ладони в воздух: не в его интересах было злить Кима в настолько ответственный момент. — Я буду хорошим мальчиком и не стану приближаться к нему ближе, чем на два метра. Договорились? — Договоримся, — мрачно и веско уронил Намджун, — когда ты нацепишь прослушку. И не кривись так. Или тебе есть что скрывать от отдела?       Юнги горько усмехнулся: — Нет, старина. Больше — нечего. Вы всё успешно растрепали друг другу и доброй половине города.       Настолько успешно, что мне теперь здесь не выжить — проще сразу сдохнуть, чем наткнуться в супермаркете на очередную сумасшедшую истеричку, орущую про то, что это из-за меня погиб её сын; кто же знал, что миссис Чен живёт в моём районе?       Взгляд Намджуна сделался напряжённым, практически виноватым. Не то чтобы в произошедшем была его личная заслуга; он был не при чём, но, несомненно, до него доносилось много, много сплетен.       Как и до Юнги, который не знал, что было хуже: полные откровенного глумливого пренебрежения взгляды, которые на него бросал Гон Ю, или ехидные расспросы из серии «а каково это — подставлять задницу психопату?»       «Да просто заебись, — ответил Юнги пару дней назад, не выдержав потока скабрезных шуточек, — убийственные оргазмы, мать твою. Рекомендую попробовать».       Тот крошечный миг мстительного удовольствия, который он пережил, наслаждаясь вытянувшимся лицом коллег, впрочем, не стоил многих и многих дней бесконечного напряжения. Юнги уже подумывал подать в отставку. И под «подумывал» подразумевалось, разумеется, написанное и полностью оформленное заявление об увольнении, до поры до времени покоившееся в ящике его рабочего стола.       Намджун, наверное, о чём-то таком догадывался. Иначе с чего бы ему проявлять по отношению к детективу Мин Юнги подобную щедрость? Права на повторное посещение Хосока не добился даже Чонгук; после первого заседания суда Намджун категорически отказался подпускать его к брату вновь.       Впрочем, Намджун свято верил в то, что Юнги и Чонгук друг друга на дух не переносят, что было правдой, и скорее покончили бы с собой, чем связались бы один с другим каким угодно способом, что действительности не соответствовало. — Ну, теперь-то пустишь? — скривился Юнги, спрятав в нагрудном кармане рубашки крошечное звукозаписывающее устройство. — Или до самого Дня благодарения тут проторчим?       Намджун тяжело вздохнул, окинул его пристальным взглядом, покачал головой, как будто задаваясь вопросом о том, не совершает ли огромную ошибку, а потом всё-таки приложил свой пропуск к сенсорной панели у двери в камеру Хосока. — Никаких физических контактов, — сурово предупредил он напоследок, но Юнги уже не слушал.       Всё его внимание, стоило двери отъехать в сторону, оказалось сосредоточено на неподвижной фигуре на узкой койке. Перед его посещением на Хосока снова надели наручники, и Юнги в очередной раз поразился тому, как они ему не шли.       Хосоку вообще не к лицу была эта убогая обстановка. Эта камера, похожая на клетку. Этот мешковатый костюм, скрадывающий очертания тела.       Но в остальном он был таким же, каким Юнги запомнил его по их последней встрече на свободе. И, подняв голову, улыбнулся знакомой прохладной улыбкой, никогда не затрагивающей глаз. — Здравствуй, Юнги, — произнёс Хосок привычным бархатным тоном.       Юнги шагнул вперёд, и дверь бесшумно закрылась у него за спиной. На секунду он почувствовал себя укротителем, забравшимся в клетку к опасному зверю; но это ощущение пропало почти моментально.       Можно ли назвать диким того, кто из раза в раз смыкает челюсти на твоём горле не для того, чтобы разорвать тебя на куски, а лишь чтобы подразнить игривой близостью клыков? — Хо, — прошептал он еле слышно, и это короткое обращение, почти-прозвище, всегда звучавшее столь интимно, когда он выдыхал его Хосоку в губы, теперь заставило его неуютно поёжиться. — Я пожал бы тебе руку, но… — Хосок показательно пошевелил закованными в наручники запястьями и кривовато усмехнулся. — Ничего страшного, — хрипло ответил Юнги, — я всё равно не должен к тебе приближаться. — «Не должен» не звучит как «не хочу», — промурлыкал Хосок, не сводя с него горящих странным исступленным огнём глаз.       Юнги откашлялся. Накрыл ладонью нагрудный карман, будто надеялся заглушить, остановить таким образом работу ловящего каждое их слово устройства. — Нас, возможно, слушает весь участок, — сухо выплюнул он. — Так что давай без этих твоих двусмысленных фразочек, ага?       Позволь мне сберечь хотя бы крупицу гордости и самоуважения. Видит ёбаный Господь Бог, от них и так почти ничего не осталось.       Хосок взглянул на него остро и цепко, так, как будто услышал всё, что Юнги не сумел произнести вслух; так, как будто знал, что сплетни об их связи распространялись со скоростью лесного пожара.       Планировал ли он это тогда, добровольно сдаваясь в плен в квартире убитого Сонхуна? Хотел ли, чтобы Юнги лишился всего, чем дорожил — репутации, доброго имени, работы? Всего, кроме него?       «Лишь потеряв всё, мы обретаем свободу».       Молчание затягивалось. Оно было напряжённым и давящим, полным незаданных вопросов и неудобных ответов. Юнги прилип к стене, растирая никак не желающее нормально заживать плечо; доктор говорила, что это психосоматика, что его физическая травма наложилась на психологическую, и теперь требовалось время для того, чтобы избавиться от сделавшейся привычной фантомной боли. Рекомендовала не злоупотреблять обезболом и постепенно разминать руку.       Но банки с таблетками, которые Юнги жрал теперь горстями, порой превышая норму, когда-то касались тонкие пальцы Хосока; и одной этой бессмысленной и глупой причины оказалось достаточно для того, чтобы продолжать делать это.       Ради терапевтического, так сказать, эффекта. — Ты не пришёл на первое заседание суда, — наконец произнёс Хосок. В его тоне не было ни намёка на обвинительные нотки, но Юнги моментально стало неуютно, и он медленно покачал головой и прохрипел: — Нет. Не пришёл.       Хосок не спрашивал почему. Но Юнги зачем-то поспешил оправдаться: — Не смог найти в себе на это силы. Не знаю, что я сделал бы, если бы всё-таки туда заявился. — Несомненно, что-нибудь глупое, — любезно подсказал ему Хосок.       Юнги слабо усмехнулся: — Да. Наверное, ты прав.       Сделал один крохотный шажок ему навстречу. Хосок не пошевелился — так и сидел на заправленной узкой койке, — но взгляд его сделался немигающим и теперь следил за Мином неотрывно, как следит удав за своей добычей.       Ты будто препарируешь меня глазами.       Или целуешь — и этот вариант нравится мне куда больше первого. — Слышал, Чонгук сумел отсрочить вынесение приговора, — пробормотал Юнги, остановившись и замерев в нелепой позе, с напряжённой рукой, точно собирался вытянуть её вперёд, по направлению к Хосоку. — Он собирается добиваться психиатрического освидетельствования. Если независимая экспертиза признает тебя психически больным…       Тебя упекут в ту же тюрьму, но с мягкими стенами, на всю оставшуюся жизнь. Вместо пары минут мучений на электрическом стуле.       Они называют это милосердием, Хо.       Как по мне, больше похоже на изощрённую пытку.       Хосок спокойно пожал плечами: — Мне прекрасно известно о планах и намерениях Чонгука. Признаться, куда больше в данный момент меня интересуют твои. — Мои? — Юнги попытался рассмеяться и не смог. — Думаешь, у меня есть какие-то планы в отношении тебя? — Зачем-то же ты пришёл, — невозмутимо откликнулся Хосок. — И вряд ли добивался этой встречи с таким упрямством лишь для того, чтобы полюбоваться мной напоследок. — Почему бы и нет? — с вызовом уточнил Юнги и едва заметно коснулся кончиками пальцев нагрудного кармана. Хосок заметил этот жест, глаза его знакомо сверкнули, и он тут же отрывисто спросил: — Как твоё плечо? — Я… что? — Юнги даже опешил — почему-то он ждал подобного вопроса в последнюю очередь. — Как твоё плечо? — терпеливо повторил Хосок. — Ты стараешься не шевелить левой рукой и всюду ищешь точку опоры. Не думал, что ранение оказалось настолько серьёзным. — Нет, это… — Юнги замялся и неловко прочистил горло. — Это ерунда. Выверты моего подсознания, отказывающегося считать рану зажившей.       Ты тоже — моя кровоточащая, не собирающаяся закрываться рана. И я даже не пытаюсь наложить на неё швы.       Хосок кивнул. Юнги знал, что за ними следят, что их записывают на видео. Он стоял спиной к камере, и поэтому тем, кто за ними наблюдал, не было видно его лица; только лицо Хосока — но разве этот невыразительный гипсовый слепок когда-нибудь выражал хоть какие-нибудь эмоции?       Разумеется, да. Каждый раз, когда эти тонкие губы находили мои.       Юнги многозначительно приподнял брови и едва заметно пошевелил пальцами правой руки. В кулаке у него была бумажка — тщательно свёрнутый ярко-жёлтый стикер, кончик которого Юнги на мгновение продемонстрировал чуть подавшемуся вперёд Хосоку и тут же спрятал обратно. — Я, пожалуй, пойду уже, — преувеличенно бодрым голосом произнёс он. — Ты это… бывай. Пожелал бы не скучать, но, честно говоря… — Скучать не так ужасно, если есть по кому, — насмешливо ответил Хосок, согласно склонив голову. — Прощай, Юнги. Был рад повидаться.       И, разумеется, от его осторожного, но цепкого взгляда не могло укрыться то, как Юнги бросил в тёмный угол у двери — туда, где находилась камера и где располагалась её «слепая зона» — жёлтую бумажку. Оставалось лишь надеяться на то, что Хо сумеет незаметно подобрать её с пола — позже, когда с него снимут наручники, а весь отдел потеряет к нему интерес. — Ну и нахрена тебе это надо было? — устало спросил Намджун, когда за Юнги закрылась герметичная дверь. — Станцевать на граблях? — Доктор считает это важной частью терапии, — невозмутимо ответил Юнги, которого меньше всего на свете волновало мнение проклятой Ким Джису. — Встретиться лицом к лицу с человеком, которого ты хочешь вычеркнуть из своей жизни, и убедиться в том, что ты сумел его отпустить. — А, — хмыкнул Намджун, пряча пропуск в карман брюк; Юнги сопроводил это его движение взглядом, которого, как он надеялся, капитан не заметил. — Убедился? — Сразу в куче самых разных вещей, — мрачно буркнул Юнги.       Например, в том, что Хосок не болен, и освидетельствование едва ли выявит в нём признаки психопатии.       Или же в том, что это уже не имеет значения, поскольку никакого освидетельствования не будет.       Или, наконец, в том, что мне всё ещё хочется опуститься перед ним на колени, когда он смотрит на меня так, будто отдаёт приказ.

***

      Они с Чонгуком спланировали всё от и до. То есть планировал-то Чонгук — Юнги просто молча сидел рядом, изредка согласно мыча и поправляя его, когда замечал в набросанной им схеме расположения пунктов охраны и траекторий движения дежурных полицейских косяки. А ещё не переставал задаваться одним и тем же вопросом: неужели я всерьёз собираюсь это сделать? — Вы всегда можете отказаться, — тихо произнёс Чонгук, будто почувствовавший его внутренние терзания. — Вы и без того оказали мне услугу, на которую я не смел рассчитывать, когда согласились передать Хосоку записку. Дальнейшее ваше участие в задуманном необязательно. — Нет, — хрипло возразил Юнги, глядя куда угодно, но только не на его лицо. — Я не какой-то там слабак, понял? И я в деле. — Я и не пытался назвать вас слабаком, — мягко возразил Чонгук. — Но вы должны чётко представлять себе, на что идёте и к чему приведёт ваше участие в организации побега. Обратно в полицейские вам путь будет заказан; я бы сказал, что и остаться в Сеуле для вас после этого было бы чересчур опасно… но вы ведь не из пугливых. — Ты удивительно проницателен, сын мой, — раздражённо буркнул Юнги. Потом поморщился и с неохотой добавил: — Моё официальное отстранение от поста полицейского в связи с волной скандалов из-за убийств — лишь вопрос времени. Уж лучше я уйду сам, с гордо поднятой головой. И не подставлю помощью вам никого из участка. — Это… разумно, — согласился Чонгук. Но Юнги всё равно услышал не произнесённое вслух «и удивительно человечно для кого-то вроде вас».       Впрочем, вволю порычать на Чонгука он мог позже — потом, когда всё это будет позади. — Давай-ка пробежимся по плану ещё разок, — миролюбивым тоном пробормотал он вместо того, чтобы послать Чонгука к херам собачьим. — Накануне освидетельствования мне придётся одолжить у Намджуна пропуск. Каким образом, пока не знаю, но что-нибудь придумаю; он в последнее время чертовски не высыпается из-за всей этой общественной возни и стал довольно рассеянным, это не должно быть проблемой. Дальше мы организуем крошечный, прямо-таки милипиздрический пожар, чтобы выкурить всех из здания… Твоя задача — заболтать дежурных, чтобы не смели и носа обратно совать. Вот тут-то нам и пригодятся твои профессиональные навыки пиздежа. Там, к слову, очень кстати будет смена Шивона, а он полный кретин, который не заметит сбегающего преступника, даже если тот споткнётся об его огромные ласты. До приезда пожарных у нас будет всего несколько минут, действовать придётся быстро. Тачку я уже нашёл, мы с Хосоком будем ждать тебя в соседнем квартале, как договаривались. Убедись в том, что за тобой нет слежки, когда покинешь участок. И сразу проваливайте из города, понял меня? Я… постараюсь присоединиться к вам чуть позже. Может, через месяц или около того. Сперва мне нужно будет вернуться. Чтобы это не было чересчур подозрительно.       Боже, блядь, надеюсь, я хороший актёр.       Чонгук кивал, монотонно угукал и ни разу не перебил его. Ладно, стоило признать: он был не таким уж и засранцем. — Отлично, — пробормотал Юнги спустя полчаса изучения системы пожарных выходов в участке, — должно прокатить. У тебя тоже такое чувство, будто ты герой второсортного детективного сериала? — Хуже, — отозвался подхвативший шутку Чонгук, — у меня такое чувство, будто я — его сценарист.

***

      Юнги до последнего ждал подлянки, подвоха, неожиданного сюжетного поворота из тех, что всегда сопровождают подобного рода сцены в тех самых второсортных сериальчиках. Но всё шло как по маслу: ему без проблем удалось слямзить у умчавшегося на ковёр к начальству Намджуна пропуск, а ближе к ночи, когда в участке не осталось никого, кроме нескольких заключённых и дежурных, они с Чонгуком вполне успешно устроили в лаборатории пожар. — Иди, — поторопил его Юнги, когда пламя занялось, — вопи, что мы горим. И побольше драматизма! Чтоб прониклись и не совались сюда нахер.       Огнетушители они очень кстати вывели из строя ещё накануне, так что любого горе-спасателя ждал серьёзный облом. Юнги оценил весело затрещавшие всполохи огня, осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что никто не мчался проверить, не был ли пожар дебильной шуткой Чонгука, крадучись двинулся дальше.       Родной отдел встретил его гробовой тишиной. Юнги миновал архив, пост дежурного, на котором отсутствовал, несколько пустых камер… И в тысячный раз поразился тому, как, сука, все верили сраному Чонгуку. Парадоксально, необъяснимо, слепо. Казалось бы — после обнародования личности убийцы Со Ваён, Чен Тэсона и Пак Сонхуна ему, Чонгуку, хуёв за шиворот должны были насовать не меньше, чем Юнги. Он ведь был братом сраного маньячины!       Но нет. Чонгук скормил участку трагичную сказку про не знал-не слышал-не предполагал, и все изошли восторгами и соплями. Чонгук немедленно подскочил в общественных рейтингах отдела: теперь он был не просто Тем Милашкой, нет, он был Тем Самым Милашкой, Брат Которого Его Обманывал; ах, бедняжка! Купились на эту невразумительную дрисню практически все. Даже Намджун… хотя Юнги, кстати, так и не понял, почему Намджун не поднял вопрос всей этой херни с Чон Миндже. Может, не услышал этой части их с Хосоком диалога? Или в кои-то веки решил побыть человеком и не привлекать Чонгука к ответственности, раз уж убийство было совершено по неосторожности?       С другой стороны, из доказательств факта неумышленности у него было только заявление Хосока. Вроде как слова убийцы, психопата и больного ублюдка, трахавшего Мин Юнги.       Словом, причин доверять Хосоку у Намджуна не было. Но спрашивать об этом Юнги не рисковал — как говорится, не буди лихо…       Когда он добрался до камеры Хосока, то перво-наперво нацепил надетые им в кабинете капитана и снятые впоследствии перчатки — уж чему-чему, а этому он у Чонов научился. Затем приложил пропуск Кима к двери. Та размагнитилась, отъехала в сторону, и Юнги торопливо швырнул Хосоку припасённый заранее комплект неприглядной одежды, всяко лучше того дерьма, что было на нём сейчас и вполне могло их выдать. — Одевайся, быстрее! — его шипение оказалось напрасным: Хосок в шмотки влез со скоростью кометы. Юнги только и успел, что обласкать жадным взглядом его мускулистую широкую спину, а в следующее мгновение Хо приблизился к нему и молча кивнул, давая понять, что готов. Юнги впихнул ему в руки пушку — такую же часом ранее он отдал Чонгуку, на всякий случай, который, как Юнги надеялся, не наступит — и первым двинулся дальше.       Теперь нужно было выбраться из отдела через пожарный выход, минуя столпотворение на улице. Судя по тому, как отчаянно завоняло гарью, когда они вернулись в коридор, пожар всё-таки вышел из-под контроля; не то чтобы Юнги собирался об этом жалеть. — Я всё равно мечтал спалить вашу сраную лабораторию, — поведал он Хосоку, толкая дверь и выглядывая из-за неё первым. — Всё чисто. Топай давай. И пригнись, мать твою, вымахал шкаф два на два!       Нёс он, конечно, всякую невразумительную ерунду. Но его можно было понять — поджилки у него тряслись, а сердце глупо и нелепо обмирало в груди. Если бы их поймали… если бы его застали в компании Чон Хосока здесь и сейчас…       Электрический стул, вероятно, светил бы обоим.       Юнги представил, как их синхронно поджаривают на соседних сидениях, пока они тянут друг к другу руки и клянутся в вечной любви, и глупо хихикнул. Хосок, пихнувший его в плечо — здоровое, — чтобы замолчал, очевидно, его смешливых настроений не разделял.       Он вообще не сказал ни слова — до тех пор, пока они не добрались, то и дело пригибаясь и прячась за хромированные бока машин, до припаркованной в условленном месте тачки и не нырнули в салон. — Пиздец, — пробормотал Юнги, оказавшись внутри, — я чуть не обосра…       Осёкся. Хосок грубовато привлёк его к себе за затылок, стиснув пальцами отросшие пряди, и поцеловал — жадно, требовательно, мокро, как умел он один, так, что Юнги моментально превратился в один нелепый сгусток скулежа и жажды большего.       Это должно было его напугать: очередная демонстрация очевидной и страшной власти, которую имел над ним Чон Хосок.       Юнги, немедленно разомкнувший губы и углубивший поцелуй, пугаться отказывался наотрез. — Почему ты не можешь сразу уехать с нами? — спросил Хосок сладкие мгновения спустя, чуть отстранившись и теперь лишь едва ощутимо лаская его лицо. — Потому что кто-то должен прикрыть ваши задницы, — утомлённо буркнул Юнги. — А ещё я не особо хочу, чтобы про нас с тобой настрочили репортаж в духе «Романтический совместный побег мужей-убийц». — Звучит отлично, — заметил Хосок с тонкой улыбкой.       Юнги улыбнулся ему в ответ, хотел было что-то сказать, но в этот момент хлопнула дверь пассажирского сидения, он дёрнулся, схватился за пушку…       Это оказался всего лишь Чонгук. Задыхающийся, с красными пятнами на щеках. — Всё в порядке, — пробормотал он в ответ на два требовательных взгляда, — за мной не следили. Пожар и правда… удался на славу. Станет отличной ширмой для побега. — Заебись, — буркнул Юнги, с сожалением отстраняясь от Хосока. — Тогда мне уже пора. Не выходите на связь со мной первую неделю, ага? Думаю, Намджун будет что-то подозревать. Скорее всего, за мной устроят круглосуточное наблюдение, так что мне придётся вести себя как добропорядочный гражданин.       Когда это я перестал быть им?       И почему это кажется мне столь незначительным, столь неважным? — Детектив, можно вас на пару слов? — неожиданно спросил Чонгук. И отрывисто дёрнул головой: — Снаружи.       Юнги помедлил. Покосился на Хосока. Тот пожал плечами, и Юнги вздохнул: — Ладно, хуй с тобой. Только обещай не рыдать у меня на плече из-за предстоящей нам разлуки. — Я постараюсь, — с неживой вежливой улыбкой ответил Чонгук.       Они выбрались вдвоём из машины, оглядываясь и подозрительно щурясь — по существу вылазка-то была безумием чистой воды, — но в тишине спального района не было никого, кто мог бы их увидеть.       Чонгук отошёл на пару шагов от тачки, и, помявшись мгновение, Юнги присоединился к нему. — Я хочу сказать вам спасибо, детектив Мин, — твёрдо проговорил Чонгук, поворачиваясь к нему лицом и подходя теперь так близко, что они едва не столкнулись лбами. — И ещё… признаться, я в вас ошибался. Не думал, что вы сумеете отказаться от всего, что у вас есть, ради Хосока.       Штука в том, Чонгук, что у меня ничего больше и нет. Ничего, кроме твоего брата.       Юнги не сказал этого вслух, а Чонгук не потребовал ответа — они оба знали эту малоприятную правду.       Хосок наблюдал за ними из машины, и Юнги с Чонгуком синхронно посмотрели на него, а потом переглянулись — и улыбнулись. — Я… беру назад свои слова про то, что вы ему не подходите, — продолжал Чонгук таким уверенным тоном, точно выступал с презентацией какой-нибудь статьи. — Очевидно, я заблуждался на ваш счёт.       А потом голос его вдруг неуловимо изменился, извечная маска вежливости на лице дрогнула, и он добавил: — Тем не менее, ваше появление в жизни Хосока заставило его забыть об осторожности и осмотрительности. Не думал, что это кому-то удастся; мой брат всегда казался мне жутким перфекционистом, и оттого мне странно и порою страшно видеть его теряющим голову. Забывающим обо всём из-за вас.       Юнги растерянно открыл рот, не зная, что отвечать на этот прочувствованный монолог. Это было обвинение? Чонгук же только что сказал, что ошибался в нём! Какого хера?.. — Это огромный риск, понимаете? — еле слышно спросил Чонгук. — Что за дерьмо ты несёшь? — полузадушенно прохрипел Юнги. — Огромный риск, который может себя не оправдать, — монотонно продолжил тот, сделав вид, что не расслышал его фразы. — Кто знает, как многое вы расскажете полиции, оставшись в Сеуле после нашего побега?       На что ты, блядь, намекаешь?       Чонгук подступил ближе. И ещё. И ещё. В ночной тьме его глаза были двумя чёрными колодцами — жуткими и нечитаемыми.       Он улыбался. Этой своей фальшивой улыбкой. — Надеюсь, вы не будете держать на меня за это зла, детектив, — еле слышно прошептал Чонгук. — А Хосок… Хосок когда-нибудь меня простит. Так же, как я простил его за Мирэ.       Что-то упёрлось в его живот. Что-то холодное и твёрдое. Что-то чудовищно похожее на дуло пистолета.       В последний момент Юнги понял, что происходит что-то паршивое; что Чонгук замыслил какую-то срань; что Чонгук слишком близко, неправильно и недопустимо. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, отшатнуться, отскочить, но не успел.       Чонгук выстрелил — в упор. Без вариантов. Без шансов выжить.       Блядский идеальный Чонгук, неспособный на взвешенное и продуманное убийство.       Юнги бестолково прижал руку к животу, и под пальцами оказалось мокрое и горячее, будто бы принадлежавшее не ему. Пошатнувшись, он ещё услышал чей-то далёкий крик, увидел, будто в замедленной съёмке, выскочившего из машины Хосока — как же невыносимо долго он падал! — но рухнул на асфальт раньше, чем Хо успел бы до него добраться.       Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в его кукольно-красивом лице не читалось ни сожаления, ни ужаса.       Кровь булькнула у Юнги в горле, он попытался сказать что-то, хоть бы и отпустить последнюю шутку про «стереотипы и правда зло», но успел только глотнуть почему-то острого, как лезвие хорошо наточенного ножа, воздуха и подумать о том, как нелепо, тупо и жалко было умирать возле мусорного бака от пули, пущенной ему в пузо Самым Хорошим Мальчиком Сеула.