Уходящий год

«Знаешь, любовь к тебе — это, наверное, какое-то форменное сумасшествие. Я не могу понять, откуда она взялась во мне, и сколько ни пыталась, так и не выяснила истинную её причину… это странно. Я всё ещё живу (продолжаю жить), как и раньше, но внутри всё как будто совершенно иное, как будто в моём теле поселился незнакомец с собственным взглядом на жизнь и особым мнением, которое совершенно противоположно тому, к которому я привыкла. Занимаюсь рутинными делами, мою посуду, перебираю вещи, но как будто я — это не я вовсе, а внутри всё то горит, угрожая пожаром уничтожить всю квартиру, то резко потухает до отрицательной температуры. И в такие моменты смотрю на себя и кажется, что лучше бы и не чувствовать ничего из этого, не переживать, да и вообще не существовать в целом, лишь бы не разбиваться каждое мгновение на осколки…»       Шёл снег.       Она много дней подряд хотела, чтобы пошёл снег, но когда морозные капли дождя действительно решились осыпаться на землю с облаков, на душе не осталось ничего, кроме усталости. Лия поблагодарила бы мир за это неделю или месяц назад, но теперь ей хоть и было самую капельку радостно, она всё равно не испытывала даже толики того экстаза, с которым дожидалась снегопада в начале декабря. Погоду не заказывают… и тем не менее девушка всё равно в меру своих сил пыталась изменить окружающую её реальность, пусть даже это ни капельки не помогало.       Лия поднялась из-за стола. Она порой сидела на кухне целую вечность, молча глядя в стену и размышляя о вечном; о том, почему её письма ни разу так и не достигли адресата… чай остывал или заканчивался, и если девушка не находила в себе сил снова поставить чашку, то так и сидела, слегка сгорбившись и задумчиво перебирая сплетённые в замок пальцы. Её никто не торопил, никто не одёргивал — в этом состояла прелесть жить одной — и пока все мысли не превращались в однородную кашу, Лия не заканчивала эту своеобразную пытку.       Она бездумно сложила всю посуду в раковину, а затем, опомнившись, достала чистые тарелки назад, ровными рядами устраивая их у умывальника, чтобы стекла вода. «Я пыталась забыть тебя. Пыталась вычеркнуть из памяти всё, что касалось нашего совместного прошлого, и когда перебирала архивы своей памяти, то обнаружила, что по-настоящему вместе мы были всего ничего: я просто видела тебя и сходила с ума, растекалась в лужицу и не знала, как реагировать, а ты… добросовестно выполнял свою работу. Наверное, в этом всё дело: ты всегда загораешься, когда речь идёт о твоих обязанностях, всегда делаешь всё идеально настолько, что можно в музей под стекло ставить. Ты — идеал работника, инициативный, терпеливый и до ужаса трудолюбивый. Глядя на тебя, я никогда не понимала, как можно помогать буквально всем нуждающимся; откуда вообще в тебе достаточно сил, чтобы протягивать руку помощи каждому, кто оказался в непростой ситуации… Ты много раз помогал и мне самой. Если честно, так уж сложилось, что мало кто относился ко мне по-настоящему хорошо (и я абсолютно не умею принимать чужую любовь), поэтому твои простые слова и действия, твоя теплота и твоё участие внезапно стали для меня чем-то большим, и я влюбилась. Бесповоротно и бессмысленно. Это было приятной прогулкой под луной, игрой, мгновением счастья — я писала стихи, учила грустные песни о любви на гитаре, я жила, в конце концов!.. Я думала, что могу просто наслаждаться этим прекрасным чувством, которое поселилось в моей груди».       Лия впопыхах натягивала куртку. Всё равно, что снега она уже не ждала — хотелось оказаться снаружи. Собственными глазами, а не через запотевшее кухонное стекло, взглянуть на падающие снежинки, которых девушка немало вырезала для украшения своей комнаты.       Сапоги не желали надеваться, словно бы нарочно путаясь и не позволяя молнии быстро скользить вверх по голени, чтобы задержать девушку в помещении ещё хотя бы на минуту. Но она не хотела. Эта квартира пропиталась всеми теми чувствами, что Лия испытывала к тому человеку, наполнилась несбыточными надеждами, которыми девушка пыталась подкармливать себя, чтобы окончательно не разойтись на лоскутки порванной ткани, и теперь ей нужно было наружу, требовалось проветриться и показать себе, что в действительности мир не сошёлся клином на единственном человеке, который никогда не скажет ей заветных слов.       Лестница, ещё лестница и ещё — она старалась не думать о том, как приятно было тешить себя надеждами. Казалось, почему нет, если он настолько внимателен и осторожен, до ужаса тактичен и просто соответствовал её внутреннему идеалу молодого человека?       И поэтому принять отказ было совсем не просто. «В итоге я слишком долго играла со своими чувствами, позволяла себе думать, что всё происходящее что-то значит, хотя в действительности ты только выполнял свою работу, а «всё остальное» существовало исключительно в пределах моей головы. Сумасшествие, не правда ли?»       Дверь тяжело поддавалась. Пришлось несколько раз сильно надавить, чтобы та наконец со скрипом сдвинулась с места под весом девушки… Лия выдохнула, оказываясь снаружи. Пустынный дворик устилал тонкий слой снега, который с лёгкостью растаял бы, стоит температуре подняться на несколько градусов вверх, и всё же это точно был тот самый желанный девушкой покров, и она… облегчённо вздохнула.       Знай Лия заранее, что её страдания закончится всего лишь в конце декабря, она бы относилась ко всему в разы спокойнее: это перспектива никогда больше не увидеть снег вынуждала действовать почти что безрассудно. А теперь… перепробовав все методы, но не получив никакого результата, девушка, скорее, разочаровалась в себе, нежели возненавидела снег, хотя последнее казалось ей в разы более здравым и адекватным решением.       Присев на корточки, она пальцем вывела на снегу имя, из-за которого в последние недели у неё наблюдались даже чересчур очевидные проблемы со сном.       Даже теперь оно не казалось ей ни капельки уродливым. «Я не знаю, что мне делать. В моей голове пусто, тело рвётся двигаться в ритме знакомой мелодии, которая в действительности принадлежит больше тебе, чем мне, губы повторяют знакомый мотив… я много думаю — благо, времени у меня для этого предостаточно — и всё чаще прихожу к выводу, что мои попытки держаться за тебя вредят, скорее, мне самой. Не уверена, что могу конкурировать для тебя с работой или другими девушками, а может, я попросту не в твоём вкусе — понятия не имею и знаю, что никогда не получу честный ответ на этот вопрос. Терпение, терпение, терпение… это твоя прерогатива, а не моя. Я — это импульс, чувство, эмоция, мгновение, и я ужасно далека от размеренного течения твоего времени. Хотелось бы сказать, что мне всё равно, пусть даже ты никогда не позволишь мне ничего большего, но это не правда. Я влюблена в тебя. Это глупо и бессмысленно, но я ничего не могу с собой поделать, и поэтому каждое мгновение, когда я пишу тебе или о тебе — моя личная пытка и проявление жалости к себе. У меня нет шансов, мне пора бы с этим смириться, но… я не могу просто вычеркнуть тебя и всё то, что чувствовала к тебе, из своей памяти».       Лия убрала руки за спину, переплетая их в замок в районе поясницы, и так и замерла, стоя и глядя вверх, в холодное серое зимнее небо, решившее наконец осыпаться на землю миллионом ледяных осколков. Она смотрела, как снежные хлопья неторопливо кружатся, спеша снова соединиться с землёй, укрыть её своим покрывалом нежности, сберечь от неосторожных прикосновений людей, согреть холодными одинокими днями и ночами, когда солнце будет появляться на небосводе буквально на несколько часов… девушка улыбнулась сама себе. Её горячее дыхание, вырываясь наружу, клубами пара вздымалось вверх, растапливая снежинки, которым не повезло очутиться на его пути.       Мысли, мысли, мысли. Они сводили её с ума внутри дома, сводили с ума снаружи — ничего не менялось только от наличия вокруг четырёх стен и потолка. Иногда девушке и вовсе казалось, что она ни за что не сможет избавиться от своей навязчивой идеи, и только глубокая увлечённость каким-нибудь процессом позволяла ненадолго отвлечься.       Лия со вздохом расцепила пальцы, сунула замёрзшие руки в карманы и двинулась вверх и вперёд, к калитке, ведущей наружу.       Она шагала по скользкой плитке, укрытой тонким слоем снега, задумчиво считая шаги, чтобы не утопать в размышлениях о том, о чём, по её личному мнению, думать сейчас ни в коем случае не следовало. Вокруг не было ни души; ни единого человека, который мог бы услышать или понять её, но девушку это ничуть не беспокоило: достигнув высокого, почти ей по плечи, забора, она выскользнула наружу, за пределы своего небольшого дворика.       Первым делом Лия заглянула в почтовый ящик. Это было чем-то вроде привычки: никто не писал ей писем, посылки складывали в ином месте, а редкая реклама, которую так любили раздавать почтальоны, пылилась на дне металлической коробки для извещений уже больше трёх месяцев. Она всё никак не находила времени для того, чтобы достать тонкие газетки и порезать их на кольца для гирлянды, зато почти каждый день по несколько часов молча сидела, глядя в стену и пытаясь понять, что именно сделала не так. «Сначала мне с тобой и правда было до ужаса хорошо. Я имею в виду, ещё до всего, когда все мои слова абсолютно ничего не значили (хотя изменилось ли что-то теперь?), а мне достаточно было несколько раз в неделю перекинуться с тобой ничего не значащими фразами о работе, напомнить себе, что я всё ещё что-то к тебе чувствую, и снова надолго исчезнуть, погрузившись в собственные дела. Их, если честно, было немало. Это был непростой год, и если в начале января я планировала свою жизнь наперёд, собиралась с подругой снимать квартиру и в марте продлить абонемент в бассейн, где мне так спокойно было плавать в пять утра до начала занятий, то после всё перевернулось с ног на голову. Я начала работать, пыталась совмещать это с учёбой и своей жизнью… а в конце мая внезапно влюбилась в другого человека, который просто оказался рядом. Те мгновения тоже следовало бы назвать глупостью, поскольку он буквально ничего не сделал, но за несколько часов знакомства у меня был его номер, затем мы переписывались по ночам и даже ездили в кино, но… всё закончилось, так и не начавшись, и когда-нибудь, если захочешь, я расскажу тебе эту историю целиком. А потом снова переезд, изменение ритма жизни; никаких лишних мгновений, чтобы думать, — лето в конце концов. Мы с тобой почти не сталкивались, а редкие мгновения, когда ты оказывался ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, радовали меня среди всей этой беспросветной темноты. Если честно, понятия не имею, почему именно ты. Это вышло случайно, а после оказалось, что ты едва ли не по всем параметрам соответствуешь моим розовым фантазиям, и как мне было… удержаться. Но осознание случилось после, до того я успела пережить учёбу, сессию, которая вымотала меня до предела, удаление зубов мудрости — последнее отняло целую кучу сил, времени и морального духа. Я даже с людьми с трудом разговаривала в первое время, и речь абсолютно не о физической возможности. А потом…»       Она и не заметила, что обошла уже третий круг вокруг своей небольшой деревни на окраине мира. К счастью, никто из соседей не выглядывал из дома, желая выяснить, почему Лие вдруг захотелось необычным способом прогуляться, но девушка всё же свернула на другую дорогу, ведущую по горе вверх, чтобы двигаться вперёд, а не по замкнутому со всех сторон кольцу — ей и без того хватало бессмысленных одинаковых повторяющихся действий.       Снег всё не переставал.       Девушка думала, что выпадет совсем немного, но в действительности его было так много, что, казалось, впору рухнуть на землю, чтобы белоснежное покрывало ласково поймало её, приголубило и сделало частью себя. Но на такой подвиг немного замёзршая Лия не решилась, торопливо вышагивая вверх по холму, чтобы потом, взобравшись на вершину, оттуда осмотреть место, где провела последние пять или шесть месяцев. «А потом мне резко выбили почву из-под ног. Другие назовут это мелочью, но для меня проблемы с работой, которую я почти что готова была назвать постоянной и ради которой потратила столько часов своей жизни, стали последней каплей. Я бросила всё, называя это отдыхом, я отстранилась от самой себя и предпочла закрыться, не позволяя никому знать, что творится у меня на душе… и случился ты. Понятия не имею, как вышло, что ты оказался рядом именно в то время, когда у меня абсолютно не осталось сил двигаться дальше, и поэтому, если честно, я хотела тобой и твоим присутствием заклеить, словно пластырем, ту глубокую рану, которая осталась после всего случившегося. Я сходила по тебе с ума. (Сейчас, кстати, тоже, но немного меньше, чем раньше.) А затем сама довела всё до точки, в которой у меня вообще ничего не осталось, даже того твоего присутствия, которое мне доставалось исключительно как «крайне ценному сотруднику»… у меня не было сил даже разрыдаться. Требовалось учиться, продолжать жить, а я просто не могла, потому что сил ни внутри, ни снаружи абсолютно не осталось. И я, клянусь, собиралась сдаться. Для чего бороться, когда нет цели и заранее знаешь, что обречена на провал?»       Сверху всё казалось иным.       Крыши домов, треугольные маленькие и серые, сверху присыпанные первым снегом, словно тонким слоем сахарной пудры… игрушечный город для игрушечной девочки Лии. Клетка, из которой не выбраться, сколько ни старайся. Она могла сесть на автобус и попытаться, но в действительности всё равно оставалась здесь, в пределах поселения из шести домов с тихими и редко появляющимися на улицах жителями. Птичке в подобном неуютном тесном домике требовалась надежда, чтобы петь, а никакой надежды как раз не было — все вокруг и собственный разум твердили, что если отказали, значит, нужно принять чужое мнение и забыть…       Только вот управлять своими чувствами, разрывающими грудную клетку изнутри, девушка не умела. Будь её воля — давно избавилась бы от этих тисков и чувств, перестала бы размышлять о несбыточном и занялась чем угодно ещё; в конце концов, на этом человеке свет клином не сошёлся, но… как бы больно ни было, она всё равно любила его. Насколько бы сильная боль не разрывала сердце, этого человека, занимавшего все её мысли, изгнать из тела никак не удавалось.       Любовь или помешательство? Лия так и не смогла определить. «Мыслей в моей голове всегда было чересчур много, как бы я ни старалась от них избавиться. Моя работа, по сути, тоже связана с процессом непрерывных размышлений, и отказаться от них означает отвергнуть саму себя… ты предоставил мне достаточно времени на размышления. Если честно, я до сих пор так точно и не знаю, что ты ко мне чувствуешь и почему — кажется, задавать вопросы на эту тему бессмысленно, а самой мне никак не разобраться в дебрях твоих мыслей (думаю, их в действительности ничуть не меньше, нежели в моей собственной голове), поэтому я попыталась сбежать. Попытки побега в принципе характеризуют всю мою жизнь, потому что ещё раньше, задолго до нашей встречи, пугающие и опасные вещи я предпочитала избегать или игнорировать, закрывать на них глаза и делать вид, что ничего не происходит; при виде тебя мне тоже хотелось сбежать. Вернее, с самого начала я изо всех сил пыталась к тебе приблизиться, а когда поняла, что ничего из этого не выйдет, — попыталась сбежать. В конце концов, всегда проще сделать вид, что на душе ничего не происходит и ничего тебя не мучит, поскольку с тем, с чем ты в одиночку борешься в мгновения перед сном, не сталкивается никто, кроме тебя самого. Почему всё это было бессмысленно? Потому что я могла вернуться. Ты даже не знал, что со мной происходит, а если и догадывался, то тактично молчал (это входит в перечень твоих плюсов, но для меня подобное, скорее, минус). Мне было одиноко. Без тебя в моей жизни, когда ты дал мне на несколько дней почувствовать вкус чего-то большего, стало пусто. У меня одновременно отобрали и чувства, и всякое желание продолжать заниматься делом всей моей жизни, и в обоих случаях единственным виновником произошедшего была я сама. Ирония моей жизни, я уже говорила об этом?»       Лия прикрыла за собой входную дверь и медленно двинулась вверх по лестнице. Она думала, что прогулка позволит собрать воедино тревожно кружащиеся вокруг её головы мысли, но в действительности девушка только ещё сильнее запуталась в этих бесконечных размышлениях… стягивая сапоги и одновременно струшивая с них снег, Лия буквально силой пыталась заставить себя вспомнить всё плохое, что случилось между ней и тем самым человеком, которому она адресовала все свои неподписанные письма. Да и зачем марать конверт, если единственной, кто мог написать ему о своих незначительных проблемах на десять страниц бумаги, была исключительно она?       Других настолько же помешанных девушка рядом не припомнила.       Лия повесила на крючок куртку, а затем со вздохом вошла в квартиру, на мгновение замерев в дверном проёме, ведущем на кухню. Обычно там было пусто и темно, но сейчас горел свет, а за плитой, спиной повернувшись ко всем потенциальным гостям, орудовала знакомая фигура… девушка просила её не приезжать. Говорила, что может справиться сама (в конце концов, за последнее время она пережила далеко не первый и не последний отказ), но, видимо, это только подогревало желание подруги помочь, и поэтому она была здесь, жаждущая не столько выяснить все подробности очередного скандала, сколько поддержать Лию и множество раз повторить, насколько её избранник не соответствует общепринятым нормам. — Я думала, ты пока весь снег не съешь, не вернёшься, — гостья обернулась, демонстрируя симпатичный передник с вышитым зайцем. — Лия. «Я почувствовала облегчение, когда ты позволил мне снова писать ерунду (хотя в действительности и не запрещал), и думала, что этого мне будет достаточно, чтобы теперь просто общаться с тобой, приблизив идеал недостижимой мечты… однако выяснилось, что я не могу. Мне до ужаса мало тех чувств, которые раздирали меня изнутри, — хотелось знать, ощущаешь ли ты что-то подобное и могу ли я рассказать тебе буквально всё о себе, не таясь и не скрываясь? И хотя до этого мне было отнюдь не плохо, я наслаждалась каждым из дней, несмотря на всё, что вообще происходило между нами. Но потом… мысли, мысли, чувства — не все они принадлежали мне самой, большинство из них были и являются предрассудками, снова привели меня к обрыву. Мне не хотелось прыгать: я верила, что одним общением смогу утешить себя, унять трепет беспокойной невзаимно влюблённо души, а затем всё перевернулось с ног на голову, вынуждая меня в очередной раз идти на ужасные и до чёртиков пугающие меня переговоры с тобой. Я благодарна за то, что ты не злился, — у меня никогда не было настолько одновременно и нервных, и спокойных переговоров, которые касались бы моих чувств. И это невольно приводит меня к вопросу, задать который мне часто не хватало сил. Тебе правда всё равно? Я для тебя только одна из множества, кто-то, кого можно заменить, забыть и игнорировать? В это я, чёрт возьми, ни за что и никогда не поверю, что бы ты мне ни говорил». — Ты не запечатала конверт, — чужие руки на мгновение замерли перед тем, как коснуться плеч Лии, но затем всё же опустились ниже, дотрагиваясь и осторожно поглаживая. — Столько листов… неужели опять пишешь ему?       Она едва кивнула.       Подруга только со вздохом покачала головой, убирая руки и возвращаясь к готовке, — это занятие явно увлекало её в разы больше, нежели всё остальное. А Лия со вздохом взглянула на тоскливо дожидающийся её конверт. Письмо она писала несколько дней, время от времени останавливаясь и обдумывая каждое слово, чтобы в итоге выбросить целый лист и переписывать заново, начисто, пока, наконец, не достигнет желаемого. Чувства мешались, путали мысли, не позволяя высказать всё, что накопилось, а порой разум был сильнее чувств, принуждая сомневаться, правильно ли вообще раскрывать душу другому человеку, демонстрировать всё от и до, ничего не стесняясь… — О чём теперь? — как будто беседа не утихала, уточнила гостья у плиты, визуально полностью поглощённая процессом готовки. — Всё, что случилось со мной, — Лия погладила конверт пальцами, представляя, что может коснуться человека, которому на самом деле были адресованы эти бесконечные послания в пустоту. — Он и так это знает, наверное, и всё же для меня важно было отчеканить каждое слово буквами на бумаге, потому что так, кажется, они имеют немного больше силы. Сумасшествие?       Подруга едва покачала головой: — Ты собираешься с ним попрощаться? — Такие слова пишут не только для речи на похоронах, — Лия засмеялась, как будто во всём происходящем ещё можно было найти хоть что-то забавное. В её помешательстве, в бессоных ночах, в странном и абсолютно необъяснимом желании присвоить другого человека, который этого никогда бы ей не позволил… всё, что она могла, — письма. Длинные, чувственные, наполненные болью и безмолвным криком о помощи, на который никто и никогда не откликнется. — Пора бы, — отметила гостья и тут же отвернулась. — Но это не моё дело. «Ты снова напомнил мне, почему я вообще взяла в руки перо. Я не умею говорить, не умею писать, у меня есть только чувства, которых чересчур много, чтобы уместить в одной грудной клетке и которые против воли вечно рвутся наружу, что бы я ни делала. Но это ничего: в конце концов, кто-нибудь когда-нибудь сможет принять и это, разобравшись в устройстве механизма моей души. Я хотела бы, чтобы это был ты. Не могу понять, откуда взялась эта навязчивая мысль, почему я просто не сдалась, не забыла, не… знаю, что мне давно стоило бы отступиться и сделать вид, что никакой привязанности никогда и не было. Но пока что я всё ещё тону в своих чувствах, хочу смотреть на тебя, дотронуться… может быть, это пройдёт. Хотелось бы. А пока что ещё слишком рано для мгновения, когда можно поставить точку».       Лия осторожно запечатала конверт. — Теперь-то отправишь? — подруга коснулась спинки стула, на котором она сидела. — Кто знает, — устало улыбнулась девушка.