Утешения

      Глухо хлопнула входная дверь. Зашуршала одежда, кажется с трудом повешенная на вешалку в прихожей, зашваркали по холодном линолеуму домашние тапочки. Поздним ночным мотельком направились на свет, вглуб дома, где одиноко горела тёплым розовым лампочка в вытяжке. Такой же одинокой "подружкой" этой лампочки была смурная сонная фигура, сидевшая за столом на уже потрёпанной табуретке и теребящая пальцами чашку с давным-давно выпитым кофе. Фигура с огромным интересом разглядывала плохо растворившиеся крупицы сахара на дне и будто только для приличия перевела взгляд на вошедшего. — Ооу, только посмотрите, моя "жёнушка" снова ждёт возвращения своего "блудного мужа" и не спит… — Пик с трудом сфокусировал ещё немного пьяный взгляд на циферблате часов, где-то на противостоящей стене. —…в четыре часа утра! — закончил он слегка заплетающимся языком. — Если тебе нравиться думать, что я твоя "жена" - пожалуйста. — Фёдор как-то даже слишком спокойно отставил чашку в сторону, оставив на ней долгий взгляд, будто в раздумиях, пока на него брезгливо фыркнули. — Так, где ты был? — Не ревнуй, "дорогая", я был в компании исключительно пива и водки. — Пик полез в холодильник, лениво выуживая картонную упаковку с отличительным узором коровьей окраски, узнавая в этом молоко. Под смешливый хмык Феди игра продолжилась. — По какому поводу на этот раз? — Жена достала. — Пик залпом опрокинул в себя половину пачки, а после жадно облизнул белую жидкость с губ, раздражённо морща нос, когда до ушей доносится печальный смешок. Поводы у Пика были всегда и вовсе не такие разнообразные, как он перечислял каждый новый раз после "весёлой ночи", а иногда и утра. На самом деле причина была одна-единственная и элементарнейшая - забыться. Забыть об ужасном и мерзком прошлом, забыть о таком же несказачном и паршивом будущем, которое может нагрянуть в любой момент, о страхах, о кошмарах. Правда, с каждым разом, алкоголь помогает всё меньше и меньше.. — Ты ведёшь себя, как обиженный на весь мир и непонятный подросток. — Ах, ну извините, что это ваше создание снова приносит вам проблемы и ведёт себя, как обиженный подросток! Запри меня снова, может тогда я "повзрослелею"! — Роли меняются. Игривый тон перешёл на щипящий крик, благо недостаточно громкий, чтобы разбудить остальных домочадцев. Он наконец неловко плюхается на кухонный диван, раслабленно закидывая руки на спинку, за тот же стол и закатывает злые, полные яда глаза. — Мы уже обсуждали… — Да, обсуждали! Когда ты "извинялся" перед нами за многолетнее заточенее в той чёртовой клетке. — Тебе кажется мало моих извинений, да? Ты поэтому шляешься по барам и пивнушкам, что не можешь унять обиду и злость на меня. — Ну что-о-о ты? Как я могу злиться? Ты же хотел как лу-у-учше… — тянет он гласные, театрально жестикулируя и пародируя голос создателя, едва скрывая сарказм в подрагивающем голосе. — Тогда скажи мне это прямо в лицо. — холодное спокойствие, с каким на него смотрят заставляет Пика дёрнуться и заёрзать на кожаной обивке. Но он всё же выпрямляется, высокомерно вздёргивая нос, и гордо утыкается взглядом прямо в карие глаза. Его голос хрипит, он пытается как можно серьёзнее продать свою ложь за чистую монету. — Я не злюсь на… — Я не об этом. — его перебивают. — Выскажись, спусти гнев на мне, чем запивай его. — Ха? Решил поиграть в психолога? Или заботливого создателя из себя строишь? Не поздно л… — Не меняй тему. — повисает молчание. Тишина прерывается лишь тиканьем часов и, кажется, шипением электрических разрядов, сверкающих между их глаз. — Мне нечего тебе сказать. — зрительная перепалка прерывается Пиком, когда тот наконец опускает взгляд и собирается подняться; он не признает этого своего поражения. — Убегаешь? Только не говори мне, что боишься этого разговора. — на него смотрят исподлобья дикими красными глазами, дуя щёки и поджимая губы. — Или… стой. Ты боишься меня? — уголки губ дёргаются вверх как в издёвке, брови вскидываются вопросительно. В глазах играет кофейный огонёк.       Пик вскакивает, бьёт кулаком по лакированной поверхности стола и кидается бешеным псом на Фёдора, но замирает над ним мнимой угрозой. Его ноздри вздымаются от сбившегося вмиг дыхания, в ушах звенит от собственного удара и злости, он бессильно скрипит зубами, пока создатель не удосужился даже встать со своего места, смотрит снизу вверх, но так высокомерно. Пик сжимает кулаки до хруста костящек, пока красные следы от ногтей не остаются на светлой коже ладоней, но не может их поднять, чтобы припечатать эту самодовольную улыбку об стол. А на него продолжают смотреть с этой игриво улыбкой, улыбкой человека, выигрывшего джекпот, угадавшего все числа в лотерейном билете, человека, знающего все тузы в рукаве оппонента, знающего всё.       Он не может не знать, он его создатель. И как бы Пик не вертел головой, не кривил нос и не отрицал, Фёдор всегда понимал его: его чувства, его мысли, его поступки. Пик - его последний клон, его собственное воплощение, его копия тех годов, когда он так же был зол на весь мир. Он не мог не знать, что ощущает Пик и что на самом деле ему нужно.       Фёдор встаёт медленно под чужое злое шипение. Теперь они стоят совсем близко, в миллиметрах друг от друга, а Пик всё так же не может ударить его, не может даже оттолкнуть, потому что действительно боится. Боится даже признать, что трусит перед своим создателем и не может без содрогания в сердце смотреть ему в глаза. Он никогда не расскажет даже себе, как ухает и замирает душа, как холодные капли стекают по спине, как коленки дрожат каждый раз, когда он язвит и говорит создателю снова отправить его в карточный мир, как он надеется и уповает, что его не воспримут всерьёз. Не раскроет тайны своей злобы от собственного страха, что он однажды откроет глаза в кромешной тьме и пустоте. Да, он злится и ещё как, потому что не может перебороть себя и расслабиться и всё ждёт дня, когда он снова окажется в своей тюрьме, пререкается с мыслью просто ускорить процесс, ведь ожидание заточения кажется ужаснее и мучительнее самого заточения и при этом скрещивает пальцы, чтобы и в этот раз пронесло.       И сейчас, когда их глаза почти на ровне, в ушах гудит и кричит "давай, давай! Отправь меня, отправь меня обратно! Избавься от своей проблемы! Я знаю, как близко ты держишь карты!", а в груди стонет и сжимается сердце "не надо, не снова…". Но ничего из этого он не покажет, не позволит ничему выдать в своём лице земерший внутри комом ужаса, не даст скользнуть мольбе в красных зрачках. Он будет нерушимой стеной стоять, за какой стеной он однажды был заточён, гордо, твёрдо. И пусть Фёдор удавится в своих "я знаю, я понимаю", он… он не… он не может вдохнуть воздуха, застыв в чужих крепких объятиях, крепче его упрямства и гордости. Ноги немеют, едва не подкашиваются. Холодеют пальцы и жар ударяет в голову, бросая в дрожь. Уже обмякший кулак бьёт создателя в грудь; копившаяся столько злость вытесняется из тела и желает выйти, застилает глаза чем-то мутным, заставляя ударить ещё раз, пискнуть; выдавливая гнев, пригрозить "отпусти", выдохнуть рванно, сдерживая горький сип и всё же сдаться, выпустить стон. Пик цепляется другой рукой за создательские плечи, сжимает их трясущимися пальцами, продолжая кусать губы и щёки, не в силах оттолкнуть. Из горла вырывается первый всхлип. — Спусти всё на меня. — повторяют всё ещё спокойно, тихо, на ушко. И тяжело дыша Пик снова бьёт кулаком по плечу, но так слабо, не делая Феде ни капли больно. И снова, и ещё раз, и ещё, бьёт всхлипывая и взглатывая ком, роняя горячие слёзы обиды. Обиды за потерянные дни, года, обиды за одиночество. Наконец сминает ткань фёдоровской рубашки, не в силах больше поднять руку, утыкает носом в его ворот, хмурится и жмётся ближе, когда продолжают успокаиваюше шептать: — Я больше не оставлю вас, больше не брошу тебя. Ты не один и ты не заперт, тебе не нужно быть сильным, тебе не нужно быть лидером, тебе не нужно защищать и защищаться.       Тихий скулёжь теряется в хлопке материи, он мотает головой в неверии, но наперекор этому продолжает доверчиво пускать соль из глаз в руках создателя. — Я знаю, знаю и правда понимаю. Не надо прятать свою злость, просто не сдерживайся, хорошо? — висок обжигают убаюкивающим дыханием, спину осторожно поглаживают и так смешно качаются вместе с ним, как в совсем медленном вальсе и Пик не может не ругнуться. — Иди ты… — булькает он, и пытается вытереть слёзы о уже измявшуюся рубашку. Ему тыкаются носом в щёку, вновь роняя смешок, уже без издёвки, вопреки следующим за ним словам. — Да ладно, ты можешь выговориться своей жене, на то она и нужна, чтоб и в горе и в радости… — Иди ты! — повторяет громче, не сумев найти другого возмущения, и бодает Фёдора бедром, медленно теряя злость и даже страх. — Чшш~ Милый, хочешь я поцелую тебя и всё пройдёт. — щебечет Федя веселее прежнего, так близко к губам Пика. А тот лишь голову в плечи жмёт, пряча смущение. — Фу. — последний раз шмыгает носом, позволяя лёгкой улыбке расчертить лицо, но он тут же прячет и её в чужой шее. Пик так и не отталкивает Фёдора, почему-то уже не чувствует беспокойства о том, чтобы очнуться в чёрном пространстве.       Фёдор знает, чего не хватает его восьмому клону. На самом деле такой простой и приземлённой вещи - любви и ласки. Ему жаль, что он понял это только сейчас, но пока не поздно, он даст своему клону всё, что необходимо. Ведь он может себе позволить. — Несколько минут назад ты так не думал. — его чмокают в лоб, окуная с головой в смущение и стыд, утягивая кружится по медленно золотеюшей от рассвета кухне.