Утешь

Небо горело красным. Восхитительно-чудовищный цвет разливался по небосводу сливками, топя в себе звёзды, облака и даже молчаливую луну. Чернота с неба перетекла вниз, ближе к земле, будто задыхаясь от давления красного-красного-красного — взвилась клубами копоти и гари и накрыла собой всполохи звёздного огня, охватившего всю деревню на краю леса. Будто боялась, что бушующая сила стихии, разрушающая всё, до чего дотянется, перекинется дальше, змеями заскользит по сухой траве в поле, перекинется на деревья ужиками или ужасными драконами-разорителями из сказок, и завальсирует со столетними дубами в спящем нетронутом лесу. Судьба маленькой деревушки, сгорающей дотла, не интересует никого на этом свете, тем более молчаливо дремавший синий лес, тем более не менее синее небо — его кусочки, свободные от багрянца и любопытно и безмятежно сверкавшие бледными глазами звёзд на землю. Только луна бы смогла грозно и всё так же тихо взглянуть на беспредел, царящий в мире, но её давно закрыло чернильным удушливым покрывалом. Лес снова вздохнул и замолчал. Он, как сила недвижимая, дикая и непокорная, был абсолютно равнодушен ко всему, что происходило вокруг. В его внимание не входило ничего более, кроме его родных территорий — и каждую свою тварь, каждую птицу, каждый росток и ягодку он знал наизусть, как родитель знает собственное дитя. Хрип лошадей и человеческий гомон был для него в новинку. В листве зашуршали разбуженные новыми звуками птицы, но ни одна из них не проронила ни слова на своём диковинном птичьем языке — себе дороже. Где-то в стороне, из-за дробящегося эха непонятно, настолько далеко, душераздирающе завыл волк. Лошади взволновались, покачиваясь из стороны в сторону, вертя чувствительными ушами и обмахиваясь длинными хвостами — если бы не люди, крепко сжимавшие поводья, давно бы сорвались с места прочь, подальше от проклятого места. Цель путников была проста и очевидна. Ради неё и пылала деревушка у леса. — Раз он так хорошо скрывается, что никто из людей в деревне даже не знает о нём, то разве не лучше будет вернуться обратно и подобрать какую-нибудь жертву… подоступнее? — звонко, но не нарушая давящей сонной тишины, раздался из общей толпы тихий юношеский шёпот. Среди деревьев зазвенели бесшумные смешки, но не более — несмотря на то, что толпа насмехалась над невинной глупостью своего товарища, смех звучал больше обречённо. — Окстись, мы затем сюда и прёмся, что он — лучший, — грубо ответили первому голосу, и всё замолкло. Ветер взволнованно пробежался по веткам, роняя с них тёмные листочки. Загудели стволы, заскрипели корой — и в этом звуке, и в том, как затихла вся живность на сотни миль вокруг, было что-то тревожное. Что-то плохое. Предзнаменование витало в воздухе бархатной тканью и пьянило самых чувствительных к подобного рода вещам. Старшины, шествующие впереди всей процессии, втянули носом воздух, пробуя багряную дымку, невидимой лентой струящуюся между деревьями, на вкус. Нос всё ещё забивал раскалённый дым, пепел и огонь, рецепторы резал запах палёной плоти и в ушах стояли крики невинных — и это всё, вместе с осознанием, ради чего (Кого) это всё делалось, ради чего (Кого) вскрывали глотки первым попавшимся и проливали на землю кровь, пьянило разум и туманило сознание. Самые чувствительные, самые близкие из всего культа к чему-то настолько тонкому и эфемерному, кто одной ногой уже был на Той стороне, вкус предзнаменования знали как молоко родной матери (не исключён забавный факт того, что и её они, скорее всего, уже давно принесли в жертву Единому и Великому). Почему-то им оно казалось доброй вестью. Когда связываешься со строптивыми Божествами, ничего не может быть доброй вестью. Когда ты связываешься с Войной, любая весть — весть Смерти. Не зря Он был Её любимым сыном. — Будьте готовы — мы близко. Воздух заискрился тысячами фантомов. Загудел и забряцал, будто промёрзший насквозь, до ледяных хрустальных капель в нём. Лес замолчал совсем, предпочитая наблюдать, но не участвовать; луна наконец-то выглянула из-за чернильно-багряного, освещая путь кровопийцам и бестолково поглядывая на них сквозь кроны деревьев; и лошади, и люди притихли — всё живое ощущало это таинственное что-то. Оно скользило по земле и путалось в травах. Оно вспыхивало в листве и остужало скрытые в капюшонах лица вместе с ветром. Оно не желало никому зла, но и хорошим определённо не было. Проклятое место. Определённо проклятое. Когда среди бесконечно похожих друг на друга стволов и колючих кустов внезапно выплыла маленькая озарённая луной поляна и приземистый домик на ней, не понял никто. Очевидно было сразу — спрятано пристанище их цели было здесь не спроста, и просто так случайно наткнуться на него, не зная тайных троп, не имея при себе ни цели, ни хоть крупицы благоволящей магии, было невозможно. Будто сам лес не хотел выводить путников на поляну и всячески прятал её за растениями, запутывая людей в кабаньих тропах и колючих ветвях — только для того, чтобы потом с неохотой расступиться, признавая своё поражение. Свет в окнах не горел, и из хлева неподалёку не доносилось ни звука, но напряжение, сквозящее хитрым бесом среди оккультистов, ни капли не спадало. — Оцепите местность. Не дайте ничему отсюда ни выйти, ни войти ни при каких обстоятельствах, — отдавал резкие приказы старшина своим подчинённым. — Помните, ради чего мы здесь. Наша цель столь же опасна и непредсказуема, как и наше Божество, и его душа — то, за что стоит побороться, — молчание, и жрец обводит взглядом молчаливую толпу. Его голос становится суше и отрывистее, когда он продолжает: — Не бойтесь смерти — ради Его прощения отдать жизнь уже будет благородным делом. Те из вас, кто падёт в бою, будут отмолены с почестями и уйдут на Ту сторону великими воинами и мучениками. Толпа, до этого внимавшая словам жреца, разошлась в прежнем мрачном молчании — никто не хотел умирать. Даже за правое дело. Даже во имя Него. Потому что такими были люди, и это никак не изменить. Шумные приготовления длились половину часа. Кто-то перетаскивал с места на место вещи, тихо переговариваясь между собой, хрустели под подошвами ботинок ветки и сухая трава, похрапывали необычайно взволнованные лошади, звенел металл — за всей какофонией звуков, которые отчаянно пытались приглушить, но не могли (эхо с удовольствием разносило и троекратно приумножало каждый чих или удар металла по точильному камню), действительно не было слышно, как с крикливым скрипом медленно отворяется дверь в чёрную, будто бездонная пасть какого-то зверя, хижину, и как из её недр на лунный свет выползает существо. По поляне громом прозвенел деликатный кашель. Всё в мгновение замерло. Юноша, стоявший на пороге дома и вольно опиравшийся о косяк двери плечом, был настолько же прекрасен, насколько и омерзителен. Полурасстёгнутая широкая рубаха, надетая, очевидно, в спешке, как и сапоги на босу ногу, не скрывала бугристых линий шрамов и следов всех возможных битв, которые сумело это тело пережить, оставленных на голой груди и шее; за блестящими на лунном свету белоснежными волосами скрывалась картина похожая — и шрамов на чужом лице, казалось, было столько, что стирались всевозможные опознавательные черты, и всё тело парня в искривляющем и обманывающем взор свете луны казалось древесной корой, неровной и шершавой. Зелёные глаза задорно и любопытно сверкали, пригвождая к земле каждого, на кого юноша обращал свой взор. От него веяло силой — это чувствовалось также ясно, как и то, что лес этот насквозь пропитан чем-то потусторонним и явно могущественным. Остро искривлённые в кривоватой из-за шрамов улыбке губы, криво заправленный за пояс кинжал и приставленный к двери топор заставили каждого присутствующего ощутить недобрый холодок, проскользнувший по коже под одеждой. — Не хочу отрывать вас, господа, от ваших невероятно важных дел, но позвольте спросить у вас: какого Дьявола вы лишили меня возможности наслаждаться снами в столь поздний час и топчите траву у моего дома? — нежно зазвенел в темноте вкрадчивый голос, и, несмотря на то, что обитатель хижины говорил тихо и осторожно, слова разнеслись во все стороны так, что ни одно не было упущено. Когда хоть кто-то наконец смог контролировать собственные конечности и голос и избавился от липкого жуткого морозца на всей коже, из толпы вышел жрец. — Дрим Уозтэйкен! — несмотря на то, как жалко осип от ужаса его голос, мужчина звучал весьма уверенно и бравурно. Упомянутый согласно наклонил голову, признавая, что, мол, вот я, здесь, не ошиблись с именем. — Ты был выбран лучшим среди лучших, и на тебя пала честь стать для Великого и Могущественного покорителя жарких пустошей Незера, сына самой Смерти и нашего покровителя — Кровавого Бога — самым ценным подношением во имя искупления душ верных сыновей Его. Прими свою участь с достоинством и покорись, воин, или же ты будешь покорён силой. Поляна замолкла, потому что, очевидно, сказать пришедшим было больше нечего. Дрим цокнул языком, не особо восторженный произнесённой речью — если судить по его неуловимо изогнутым в издёвке губам на изуродованном лице, которое, казалось, и было истинным ликом Войны, и смешинкам в изумрудных глазах, слова жреца его больше позабавили, чем заставили по-настоящему проникнуться. — Это всё? — кто-то в толпе неуверенно согласно качнул головой, но большей реакции на свой вопрос юноша не добился. — Тогда у меня для вас встречное предложение: вы прямо сейчас катитесь отсюда ко всем Драконам Энда и забываете дорогу к моему дому, договорились? Мимо его лица, чудом не задевая оное, со свистом пронеслось что-то. Стрела воткнулась в дверной косяк совсем близко к голове парня. Дрим такой жест, очевидно, не оценил. — Видимо, не договорились, — грустно вздохнул юноша, невозмутимо отлипая от двери и подбирая стоящий рядом топор — самый обычный, вроде, железный, лишённый какого-либо магического следа или божественного благословления, но всё ещё являющийся опаснейшим оружием в руках знающего. Толпа завозилась. Зазвенели и забряцали клинки, сверкала сталь в тусклом лунном свете. В ней отражались лишь бледные подбородки и чернота тени под капюшонами. Дрим лениво вышагивал вперёд к ощетинившимся копьями, стрелами и мечами жрецам, выглядя при этом до возмущения расслабленным. — Помните, господа, — едва ли не ласково заговорил снова Дрим, делая очередной шаг навстречу. — Не меня здесь оставили с вами, а вас — со мной.

***

Пожалуй, лишу вас удовольствия в деталях наблюдать нелицеприятные описания побоища, развернувшегося на маленькой полянке у спрятанного в лесу домика, однако ж отмечу общий ужас, которым провонял воздух на мили вокруг и наполнил сердца людей до краёв. Сила Дрима пугала, и сам он был как Божество, неистовствующий Дух мести и погибели, потревоженный нерадивыми смертными. Стрелы были ему нипочём. Металл звенел и трескался под напором его топора — самой обычной вещицы, ставшей смертоносным оружием, сравнимым только с клинками Богов и самыми лучшими зачарованными вещами, в его руках. Дрим проливал кровь с удовольствием, несмотря на то, что это была не его работа и не его тяжба. Только когда последний человек испустил дух, когда землю заливали шустрые ручейки крови, а на всю вакханалию невозмутимо с небес взирала луна, только тогда Дрим позволил себе остановиться. Вздохнуть полной грудью, ощутив на корне языка металл и сладкую влагу, поднять взор к небу — в его глазах оное не отражалось. В его глазах плескалась старая добрая тьма и смерть. Когда дверь со скрипом закрылась за его спиной, а глаза привыкли к темноте, маленькое помещение сразу же перестало напоминать портал в потусторонний мир. Всё, что есть в нём, представляло из себя самую обычную кухоньку в любом подобном домишке, в меру обжитую и не лишённую всяких забавных излишеств в виде цветка в горшке на подоконнике или оставленных на чистой скатерти на обеденном столе карандашей, гусиных перьев и наполовину измазанных в чернилах дневников, чтобы зваться уютной. Парень бросил топор куда-то в угол, положил кинжал поверх всего разнообразия творческого беспорядка на столе (листы и скатерть мгновенно пропитались чем-то тёмным, почти чёрным в скудном свете заглядывающей в окошки луны) и, разминая уставшие мышцы, направился в соседнюю комнату, чтобы незамедлительно лечь отдыхать, возвращаясь в царство Морфея, из которого его накануне вырвали самым бесцеремонным способом. На его кровати вальяжно отдыхал Бог. Юноша раздражённо вздохнул, стягивая через голову рубашку, изгвазданную в крови (игнорируя при этом то, что она же липкой плёнкой покрывала большинство пространства на его теле). Кроме грязи на себе Дрим кожей ощущал и жгучий пронизывающий взгляд его случайного гостя, прикосновениями ощущающийся на голой спине и груди. Парень зябко повёл плечами, поворачиваясь лицом к Божеству. Дрим не видел этого, но Оно улыбалось. — Задрали уже ходить, честное слово, — раздражённо прошипел парень, стирая негодной рубахой липкие пятна на теле, но по факту только больше развозя кровь по нему. — Скажи своему горе-культу, чтобы прекращали выпендриваться и доставать меня. Сил уже нет. — А мне нравится, как ты справляешься, — усмехнулся Бог, приподнимаясь на локтях, чтобы подползти ближе к краю, и снова довольно проходясь по фигуре юноши цепким взглядом. В темноте его глаза (угольно-чёрные и матовые, на самом деле) самым спелым ягодам вишни подобны, лесному пожару, крови, багровым молниям — редкому явлению в их местности. Дрим соврёт, если скажет, что это не ещё одна причина, по которой он Бога себе присвоил. — Ты так чудесно кромсаешь это сборище недоумков, любо-дорого смотреть. Бог тянется к нему, хватает осторожно за запястья, роняя на кровать и укладывая себе на грудь, не забывая при этом острыми когтями скользить по голой коже — Дрим знает, что останутся отпечатки. Не белые полосы, которыми обычно знаменуется прикосновение к чему-то острому (такие вещи среди его обилия шрамов и ран уже давно не заметны), а настоящие угольные следы, будто кто-то, слишком обожающий прикасаться и везде обозначать своё присутствие, измазал руки в графите или угле, и теперь лапает-лапает-лапает. В отличие от краски, отпечатки чужих ладоней не сойдут и за три дня. Дрим знает, что может вырваться, и он это сделает без промедления и особых усилий (потому что Божество по факту и не держит), но он не торопится — укладывает только голову на чужое плечо и зарывается носом в тошнотворно пропахшие серой и медью липкие пряди волос. Сам не заметил, как привык и научился наслаждаться этим благоухающим букетом запахов, которые Бог источал в таком количестве, что впору растениям и животным вянуть и дохнуть при его приближении — Дрим же, однако, не какой-то аленький цветочек, чтобы просто загибаться от того количества божественного внимания, которым его очевидно не обделяли. Дрим, казалось, только им и питается — с каждым глотком впитывает в себя всё больше и больше Бога (и уже успел впитать так много, что счётчик Гейгера рядом с ним наверняка бы зашкаливал) и всё, кажется, не может насытиться. Дрима из блаженного состояния анабиоза, в которое он нырнул с головой сразу же, как сознание его наполнилось уютом и источаемым существом рядом с ним дурманом, вырывает липкое и влажное ощущение чего-то на своей шее. — Вообще-то я хотел доспать свои законные часы, — весомо замечает парень, однако голову покорно откидывает, невольно подрагивая от того, как широкими жестами вылизывают его шею, лишая ощущения омерзительной кровавой липкости на коже и оставляя только прохладную влагу. Когда ловкий язык достигает его губ, сам единым порывом подаётся навстречу, но встречается только с разочаровывающей пустотой. — Хотел бы спать — сначала бы сходил умыться, — урчит на ухо Божество, и Дрим чувствует, как у него едет крыша от каждой отдельной интонации, проникающей под кожу и раздирающей мышцы рваными вибрациями. Дыхание — сущий кипяток, раскалённый пар — опаляет шею, и парня ведёт. — Ты знаешь, как мне нравится кровь. — Конечно, Техноблэйд, — умудряется сдавленно выдохнуть Дрим, зарываясь пальцами в чужие волосы и пересаживаясь на колени Бога. — Всё, что угодно, что позволит тебе спокойно спать. Упомянутый только довольно рокочет, выказывая это тихими смешками, каждый из которых Дрим пытается поймать губами — в итоге тычется, как слепой котёнок, без возможности нашарить оные, и не может ведь, если взгляд отвести от багрянца в чужих глазах не представляется возможным. Огромные ладони скользят по лопаткам и пояснице, обжигая, оставляя след — потому что божественного как всегда слишком много, и это что-то — то самое невыносимое, мощное, Техноблэйдовское, — концентрированными потоками через прикосновения, укусы и поцелуи выливается, наполняет Дрима до краёв настолько восхитительно, что глаза закатываются, и жалкое тело, к сожалению, такого вынести не может — обугливается, будто сухое полено, брошенное в костёр, трепетно распахнутую душу защищает от слишком многого. Дрим давно готов в себя принять Бога всего — поглотить без остатка, присвоить себе. Как бы ни жгло, как бы ни саднило, не болело, он не может найти того самого, после чего он отпрянет в ужасе и боли — ничего не было достаточно. Ему нужно было больше Божественного. Больше Техноблэйда. Чем более ощутимо и наполняюще — тем лучше. — Не боишься… что сломаюсь? — сдавленно шепчет юноша, пока его с особым садизмом, сжав волосы на затылке и заставив открыть самые нежные участки, планомерно мучают, скользя губами по шее и ключицам, помечая каждый сантиметр кожи — чернильные следы проказы расползаются по разномастным шрамам и немногочисленным частям бледной нетронутости тела красивейшими узорами — они, в отличие от остатков слюны и крови, не поблёскивают, не искрятся абсолютной копией звёздного неба, а словно поглощают свет. Прямо как его глаза. Глаза, которые Дрим хочет испить досуха. — Меня в тебе уже столько, что я даже не позволяю мысли о том, что у тебя есть какой-то предел, ты уже сам почти как Божество, — усмехается Бог, довольно рассматривая устроенный им же беспорядок и по ходу дела удерживая Дрима, которого уже заметно потряхивает от обилия всего-всего. Дрим натурально всхлипывает от влажного поцелуя, оставленного на его губах в знак чистой признательности и восторга. — Моё самое совершенное и безутешное создание. — Так утешь же меня, Боже, — плачет Дрим, впиваясь пальцами в нетронутую ткань чужой рубашки и приникая к груди любовника. — Утешь меня.