Как тебя зовут?

«Любовь к жизни — это значит любовь к правде» © Иммануил Кант — А всё-таки, как тебя зовут? Это попытка пятая. Или, может, третья. Шахматист не считает. Это просто ни к чему, портить лишними расчётами себе настроение в такую хорошую погоду. Осень, холодная, слегка, для человека, зато уж больно убийственная для мух. И сидеть на улице одно загляденье. Даже если это последняя прогулка перед расстрелом. Нет, не так, тем более, если это последняя осень в жизни. — Андрей. — Он снова врёт. Он. Непонятный эфемерный человек, который искренне думает, что он душегуб, которого не могли поймать с десяток лет. Бред! Шахматист смотрит на «Валиту», вздыхает тяжело. Это будто не реальность, а детектив, дурацкий и низкопробный. Но такая уверенность в душе, что перед ним не серийный убийца… Рыбак рыбака видит издалека, а тут… Нет, он, как настоящий и заслуженный маньяк, перед собой похожего не видит. Ни черты схожести. — Если ты Андрей Валита, то я тогда, — Шахматист делает долгую паузу, погружаясь в раздумья: — Корчной. — Почему? — Мужчина напротив вскидывает брови, и роняет массивные очки на кончик носа. Своим утаением правды эта непонятная личность начинает раздражать. Такой милый и добрый дядюшка, а для некоторых уже и дедушка… На вид. А кто он? Действительно, что ли, Валита? Чем проще кажется игра, тем быстрее можно получить детский мат… Нет, это чудо точно не то, кем себя считает. Шахматист прислоняется к холодному железу качелей, лишь бы голова не болела от раздумий. Разговаривать уже болят шрамы, думать мозг не хочет. И всё из-за этого нечто, которое весело расселось перед ним как йог. Мысль о расстреле сейчас успокаивает, как никогда. Это ведь благословение, избавление от мучений! На улице спокойно. Вроде лес, а звёзд нет, и слишком уж всё, кроме фонарей, синее. Вся эта глубокая муть вокруг медленно начинает надоедать. — Он играет в шахматы и… — Пытаясь найти сходство между собой и сбежавшим из страны шахматным гением, Шахматист ещё более вжимается в холодную опору для детской веселушки. — Лысеющий. — Не считается! — Задорно взвизгивает «Андрей», как ребёнок, поменявший правила игры после её начала. — Давно его что-то не показывали… — Больше для себя, чем для собеседника, замечает Шахматист. — Но Карпов способен довести до полысения. Хороший матч был. Больно уж интересный. И террористы, и йоги, и маги предсказатели. Цирк с шахматными конями, а не матч! Таких теперь не бывает, да и больше не будет никогда. А смысл жить, если более такого не будет? Нету смысла, как нет и слова нету. Шахматист кривится. Больно уж много мыслей о смерти посещает его рядом с этим… Непонятно чем. И как он раньше не додумался свести счёты с жизнью? Может, если очень хорошо попросить, то его расстреляют? Нет, сверху не разрешат такой милости. А убиваться прямо здесь и сейчас унизительно. — Не понимаю, почему ты мне не веришь. — Обиженно и тихо, уходя от темы, произносит «Валита». — Потому что ты врёшь. Григорьева метается по кабинету, чересчур возбуждённая собственным рассказом. Мигают, то там, то тут её зеленые очки, огненно-красные волосы и кожа с отблеском жёлтого. Она похожа на светофор. — Такой интересный пациент, ну такой пациент, ха-ха! Вы не представляете! — Психиаторка хватается за сигарету, и совсем не думает её поджигать. Продолжает увлечённо: — Крадёт у жертвы личность, и так вживается в роль! Нет, такие таланты, да в кино, я бы поглядела. И вообще, интересный случай. Проработал он ,значит, в карете скорой помощи Бог знает сколько, а никто и не заметил, что он не медик! Да, парня того, убитого, жалко, но ведь какое интересное расстройство. Он, можно сказать, жертва науке… — А как же врачебная тайна? — Тихо, и не особо стараясь, замечает Шахматист. Дама округляет свои глаза, и этого почти не видно сквозь тяжелые окуляры. Вопросительно глядит на пациента: — Что? Я не понимаю, у вас такие сильные проблемы с речевым аппаратом… Если что-то важное, вы напишите на бумаге. — Она подлетает со стула, и, как волшебница, из ниоткуда материализует бумажку. Только бумажку, без письменных принадлежностей. На ней написан чей-то домашний, но Григорьеву это не смущает: -Так вот, я не закончила. Самое интересное в том, что я не могу понять его сексуальную ориентацию. Когда он взял личность своего соседа, подозреваю, что ему нравились женщины. Однако когда он скопировал меня… Явное сексуальное возбуждение на мужчин. Такое доскональное присвоение интересов! Даже не знаю, как это назвать… «И рыбку съесть и на хуй сесть.» — Думает Шахматист, но молчит. Она всё равно не поймет… В самом прямом смысле этого словосочетания. Потому что глухая. Наверное, психи её достали своими бесконечными орами, и она выучилась фильтровать информацию, ей неинтересную и ненужную. Занимательная женщина. И как только она стала медиком? Нет, иначе… Как она умудрилась родиться в СССР? Она ведь такая… Такая… Дурная! Американкой ей бы было в самый раз. Странная процедура. Всё, что Григорьева хотела узнать от Шахматиста она узнала ещё давно, тогда, после задержания. Узнала меньше, чем могла бы, но она и не била. В отличие от некоторых. А сейчас зачем издевается? Всё рассказывает про своих пациентов и рассказывает, будто ей больше нечем заняться! Она похожа на муху, безумно обожающую свою родную мерзость. Возможно, это из-за цвета очков, ведь они зелёные, и жаль, что не сетчатые. Так бы было и не отличить. А, может, муха, потому что не страшится трупов, разлагающихся физически и морально. Не страшится таких тел, которые умерли ментально, но всё ещё продолжают смотреть на странное насекомое женского пола, которое возомнило себя медиком. — И то и то… А вы вообще как себя чувствуете? — Будто нехотя, психиаторка обращает внимание на Шахматиста. — Я вот вам про… — Воспоминание будто обрывается. Вместо имени белый шум, и писк. Ничего. Она назвала этого странного больного по имени, но он забыл. Он забыл, но знал. Знал! — Рассказала, так вам может и не скучно стало? Всё равно под вышку, так уж сокамерников повеселите! Знал. Как же его зовут на самом деле? Качели холодные, и сосуды в голове уже не так пульсируют, но это чучело на настоящего убийцу всё ещё раздражает. Да, именно чучело. Теперь, после муторного погружения в воспоминания, Шахматист почти не сомневается в том, что перед ним ловкий актёр, исполнивший сначала фельдшера скорой, потом странную Григорьеву, а сейчас… Неужели он хочет закончить блестящую карьеру убийцей женщин? Как последний дурак, подвести себя под расстрел. Зачем? А может, не ловкий актёр, шут и лицедей… Жертва? — Помнишь матч в Багио, между Корчным и Карповым? — Спрашивает Шахматист без особого интереса. Ну что он может ответить? Был бы то настоящий преступник, а так… Психбольной. И взятки гладки. — Никогда не был в Багио, — тихим шёпотом произносит мужчина. Только таращит свои огромные глаза и с упоением ждёт реакции. — Матч за звание чемпиона мира. — Вспоминая, каким этот матч был тогда, давным-давно, кажется уже, что в прошлой жизни, Шахматист искренне пытается улыбнуться. Не получается, слишком неприятно. Но показать всему слепому миру радость хочется, и он начинает качаться, скрипя качелями. — Между Карповым и Корчным. Проходил в Багио. Хороший год был. И коллеги повеселее. По крайней мере в обморок на суде не падали. Работница завода улыбается ярко-ярко и, оправив сожжённый кислотой защитный костюмчик, интересуется: — Ребята, а вы как думаете, кто станет новым чемпионом мира по шахматам? Девушка обводит взглядом всех присутствующих, смотрит на подругу с толикой иронии. Та и отвечает: — Карпов, конечно. Он молодой и хорошенький. Так там более Родину, как этот, тьфу, не буду вслух произносить, не оставил! Один из двух парней на другом конце душного, пропахшего химией, коричневого помещения издает непонятный, возмущенный звук: — Э, а я думаю Корчной! — Орёт он, как на стадионе. — Ты, что, предатель что-ли? — Возмущается работница в испачканном костюмчике. — Так он умнее этой вашей рыбы! — Громогласно басит парень. — Отвечаю, победит! Хоть зуб даю, а? — Беззубым останешься, дурачьё. — Усмиряет того приятель. — Я тоже думаю, что Карпов. — А Витька не патриот! Не патриот! — Подружка задавшей вопрос, как маленькая девочка, показывает парням язык, и убегает. В душ, наверное. После тяжелой смены холодная вода это самое то. Не то, что разговоры о матчах. Они, в отличие от душа, разобщают коллектив и разлагают советское общество. Потому что, оказывается, не все могут болеть за того, кто земляк, но не сбежал! Её товарка мило улыбается напоследок, и убегает за подружкой. Около тяжелых железных устройств остаются одни мужики. Небритые, потные и уставшие. Но язык о шахматах разговаривать у них поворачивается. — Во дуры! — Парень, таким же раскатистым басом, смеется. — Это она про какого Витьку? Корчного? — Про тебя, идиот! — Фыркает его приятель. — А я что? А я ничего. У всех людей разные вкусы… Вот ты, великий наш шахматист, ответь на вопрос: кто победит в матче за звание чемпиона мира? Слишком резко этот задорный предатель Родины кладет руку на плечо. Названый «шахматист» расплывается в улыбке. Странный и слишком тиранический жест оплота традиционного общества. Но мысли навевает интересные. — Карпов, конечно, гений, но… — Шахматист вспоминает нынешнего чемпиона мира. Интересный паренёк, однако: — Молодой. Думаю, что Корчной, всё-таки. — Вот, а я что говорю? Корчной этого хиляка прямо задушит! — Убирая руку с чужой спины, молодой человек делает странную серию движений, будто душит кого-то невидимого, прямо как Отелло Дездемону. Театрально! Очень! Задушит. За-ду-шит. Шахматист вздрагивает, прощается наспех, убегает от коллег подальше. Последнему мальчику не было, кажется, и десяти. В деле написано, что он за-ду-шен. — Я человек тёмный, далёкий от профессиональных шахмат. — «Неуловимый маньяк» хлопает глазками, как маленький ребёнок. Очень правдиво. «Профессиональных». Смешно. Это окончательно выводит Шахматиста из относительного душевного равновесия. Мир вокруг вдруг перестает быть спокойным, а осень кажется мерзкой. Всё будто в единый момент решило, что больше не будет молчать. И птицы гаркают противно, хотя уже давно должны спать, и свет от фонаря выливается жужжа, и эта мразь, выдающая себя за убийцу, громко хлопает глазами. — Да ты, блять, не мог не запомнить то, о чем трубили все, в год, когда ты начал убивать. Ну не мог, блять! — Монолог непонятный, из-за резкости произносимого. Пассивно агрессивный, потому что параллельно с этими словами нормальные люди трясут за грудки, а Шахматист вжался в железо и не сдвинулся с места, чтобы вещать. — Из каждого утюга, сука, даже в твоей гнилой землянке, и там трубили. — Последние слова он выплевывает со скопившейся во рту слюной: — Не мог! — Но… — Он смотрит так, будто вымаливает прощение. Но не опровергает. И ничего более, кроме скромного «но» не говорит. Бежать отсюда некуда, да и незачем. Далеко от города, машины без топлива, да и в городе ждёт только курносая за кирпичным заводом. Если этот странный актеришка и выпал на, итак, тяжёлую судьбу Шахматиста, значит, за что-то. И значит надо это принять, простить и победить. Это ведь как гамбит! Да, точно как гамбит! Нужно пожертвовать чем-то, чтобы победить. Или кем-то. — Ну, как же, как класть до верху, так вы все горазды, — тихо и нагнетающе начинает Шахматист. — А как кто-нибудь понадобится, так «Я поговорить пришёл». — Говорить будешь? Вопрос виснет в воздухе, теряет смысл в пелене жёлтого света и черных стен. Будто огромная пчела, которая всё никак не может выпустить себе кишки с жалом наружу, помещение всё дребезжит и дребезжит не радуя иными звуками… — А если не буду? — Отвечать вопросом на вопрос глупо. Но глупо и соглашаться на сделки с крабами. Тюремный жаргон, на самом деле, смешной. Иной раз вспомнишь слово, употребляемое без стыда и насмешки, и улыбаешься. Мент смотрит хмуро, и от разлива света по его лицу выступают красные пятна. Крабы, конечно, полностью красные. По-морскому, красиво и аппетитно. А менты красные, только когда им что-то не нравится. — Будешь. Ты будешь говорить. — Это утверждение, не терпящее возражений. — Потому что вы, психопаты, в жизни боитесь только боли. — Ну кто ему сказал такую глупость, неужели он вывел эту аксиому из личного опыта? — Вон как шиз тот, больной на всю башку, а как руку сломали, так хороший и пригожий стал. С тобой это сработает так же. И ты будешь говорить. Сейчас. Чтобы не сдохнуть потом. Медленно и мучительно. — А у вас то самих, жабры давно не болели, похоже… Черные волосы мента странно трясутся. Вдруг некрасиво падают ему на лоб. Он, может, и не знает тюремного жаргона, но издёвку понять способен. По тени ужаса на лице ментовском, видно, что тот оценил насмешку. Не радостно, конечно, а в своей манере. Звук удара. Хлесткий, грубый, свистящий. Ноющий, практически электрической судорогой по всему помещению. Удар. И пока только о бетонную стену. — Тебя, что, там били? — Серьезно и чётко спрашивает Шахматист. — Кто? — «Неуловимый маньяк» вздрагивает неестественно. — Где? — При задержании. — Подумаешь, пара тумаков… — Пара… — Шахматист расстроенно повторяет за собеседником. — Уже много. — Ничего серьезного, больше пугали и… — «Страшный душегуб» хватается пальцами за лоб, где уже застыла кровь, но не до конца срослись ткани. Хватается в таком жалком жесте, что хочется ему всё высказать. Но его жалко. Не «жаль», как принято говорить о людях, а как-то иначе, как птичку, или другое животное из похожих крылатых фраз. Да и что ему высказывать? Его сознание в помутненном состоянии, тело в стрессовом и напряжённом, так зачем же говорить ему о чём то и доказывать? Можно пожалеть. По-человечески. Недаром единственный способ, который возможен в обращении с живым существом — это ласка. — Но было же больно, — Тихо, пронзительно и более интимно, начинает Шахматист. Сползает с сидения качелей на землю, ближе к адресату смятой речи. Садится ровно напротив него, чтобы видеть, чётко и ясно, каждое движение тела и мелких мускулов на лице. — Всем бывает больно, — Нервно сглотнув, отвечает «Андрей». — Периодически. — Естественная боль и боль от ментов это разное! — Шахматист, сам не зная для чего, машет руками. Будто это придаёт убедительности рассказу. — Терпимо. Ты говоришь так, как будто тебе есть дело, как будто… — Есть… — Ты как будто сам не убивал! Сам не причинял боли… Разное… — «Валита» тяжело вздыхает. — А бить ножом — это, по твоему, естественно? — Никого не бил ножом. — Законопослушно замечает Шахматист. — Удавкой только. — Удавкой! Это одно и то же. Жаловаться, что тебя побили за то, что ты лишил кого-то жизни. Не просто побил, заметь, убил! И что же это такое? — Резонно. Все в крови. Мы в своей и чужой, они, в свой и нашей. Но… — Шахматист вдруг хватает «Андрея» за ткань штанов на бёдрах. — Тебе же хочется пожаловаться. Так жалуйся на них! «Андрей» молчит. Настоящий маньяк, убивший немало женщин, убивший с концептом, с высшим смыслом, ужасно садистски… Он бы ответил. Что-нибудь. Путное, может, смешное, но названый «маньяк» молчит. Потому что можно скопировать биографию, но ход больной мысли… Никогда. — Мне нечего сказать. — Тихо резюмирует «Валита». — Больно было? Странный вопрос. Он сам собой въелся в душу, вторым по значимости. И Шахматист ведь даже знает ответ, но держа этого жалкого, избитого судьбой и другими «людьми» человека, чтобы не сбежал, он всё равно его задаёт. А человек покорно отвечает, будто бы это единственное его спасение. — Да! Не помню даже больше от избиений или от банки. Странная такая боль, когда лупят — не больно, а как судорога пойдет, так хоть помирай. Да, больно! — Громко выговаривает «Андрей», и метает молнии из глаз. Утешительно, Шахматист кладёт руку «Валите» на голову. На седые, в некоторых местах коричневые, от запекшейся крови, волосы. Не треплет, а перебирает осторожно и бережно. Никакого возбуждения, ни к насилию ни к сексу. Либо этот человечишка просто слишком старый, либо слишком жалкий. И то и то вместе образуют странную смесь непривлекательности и из ниоткуда проснувшейся доброты. Желания утешить и чем-то помочь. Навеянное корыстью, но… Кажется, «Андрею» приятно, как не было бы приятно Андрею настоящему от таких ласк. Он, в конце концов, был убежденным насильником, и обязательно женщин. Да, странный актеришка. Или жертва. Судя то тому, что ластится под руки так печально и несмело наверняка второе. Хочется спросить об этом, разгадать великую тайну, помочь чем-то. Но это не получится по доброй воле. И пока под пальцами мельтешат тонкие и седые, как ниточки паутинки, волосы, эта тайна будет за семью печатями. — Насилием отвечать на насилие всё же плохо, — серьезно замечает Шахматист. — Но сложно. — Как взаправдашний маньяк, замечает мужчина под руками. Шахматист хмыкает. Скользит рукой по очкам, по щекам, по красному свитеру. Неинтересно. Дальше лезть и подавно не хочется, все непотребные вещи вдруг вылетают из головы, как мерзкое и ненужное. Кем бы он ни был, он слишком странный. Даже накормить его узлами кажется одним из самых смертных грехов, как посягнуть на что-то уж слишком больное. С ним неинтересно даже поцеловаться. Хотя… Интересно. Иначе, чем сексуальный интерес, но другой, психологический. Он хорошо копирует личность, манеры, поведения, так не одно ли это и то же, что целоваться с зеркалом, вгрызаясь зубами в его расколотую поверхность? Шахматист валится на землю, холодную и самую малость сырую. Небо без туч и без звёзд. Вечное, синее. С ним тоже неинтересно, с небом этим, только спокойно. И с этой подделкой на Валиту спокойно. В арестантской робе свободно. Да и вокруг тоже свободно, беги куда хочешь. А некуда. Потому что весь мир такой, спокойный шибко и огромный. — Это было приятно, — Всё ещё в сидячем положении, тихо произносит «Андрей». — Что? — Безучастно спрашивает Шахматист. Праздная болтовня отвлекает. Отвлекает от дум о том, что можно сделать с этим огромным миром. И вариантов так много. Можно его покинуть, а можно… Вновь попробовать крови? Испытать то единственное, в просторной синеве, что будоражит, а не успокаивает, как смирительная рубашка? — По голове. Очень… Приятно. — Голос у «жестокого убийцы» дрожит так, как дрожат маленькие беззащитные котята. Шахматист улыбается, специально, показательно, чтобы было видно в свете фонаря. Если это чудо ему доверяет хоть немного, в конце концов оно должно довериться полностью. А по глазам чуда видно, что доверять оно умеет больше, чем бояться. Происходящее кажется абсурдом. Слащавым, будто романтичным. И как влюбленные студент и студентка, два человека, с руками, образно, полностью в крови, до изнеженности трогают друг друга. То там, то тут, то сочувственно, то игриво. Холодная земля притягивает к себе и они не встают с неё на ноги. Кажется, лучше испачкаться в грязи полностью, замёрзнуть, и сдохнуть как нераскаявшаяся свинья, чем встать, чем воспользоваться подарком прямохождения. Задетое сиденье качелей издаёт скрип. «Валита» к вертикали качели перпендикулярен, смотрит в лес, на уже черным-чёрные деревья. Ошарашенно так стоит, на четвереньках, и испуганно смотрит. Это эндшпиль жизни. И если осталось разыграть только такие фигуры, то, придется считаться с судьбой. Шахматист хватает его за руку. Нежно, но требовательно, крепко держа, но совсем не причиняя боли. «Андрей» смотрит из-под очков странно, непроизвольно улыбается, сжимая ладонь в кулак. Эта рука, нервозно сжатая, очень удобно пристроилась около одной из опорных железок качели. Словно сама просится, словно умоляет! Шахматист хватает самозванца за кулак, размашисто ударяет чужой рукой по грубому железу. Со всей силой, что только у него была, и частью той, что быть у него не могло. Железо сотрясается, но чужая рука трясется сильнее. Перелом. Не самый обычный, а открытый. Из руки торчит острие лучевой кости. Жёлтое и крошащиеся, словно печенье на вид. Кровь, коей облита теперь и железка, и земля, и кожа, похожа на вишневое варенье. Такая вкусная, на вид, композиция. Смотреть, как этот эфемерный кто-то корчится, неприятно. Да и убивать его сепсисом такая себе затея. Шахматист вспоминает, что нужно делать в таких ситуациях. Обработать и накрыть. Чистой ткани в округе нет, да и антисептических средств тоже. Приходится лезть этому истошно орущему человеку под свитер, дабы оторвать кусок чистой рубашки. «Андрей» бьётся в истерике, мало что понимает, и оторвать чистой ткани всё же неосознанно, но позволяет. Человек, названный Андреем, так корчится, и так кричит, что ничего боле неслышно. От истерики скидывает с себя очки, раздавливает их другой рукой и заходится в панике снова. Уже разлетелись от вопля птицы, и фонарь, не слышно как жужжит. Дабы не оставлять бедного больного в совсем антисанитарных условиях, Шахматист прикасается к разорванной плоти чужой руки в поцелуе. В слюне много микробов, но ведь животные зализывают раны… Аккуратно обведя языком кость, и кожу, испачканную кровью уже достаточно, чтобы стать сильно коричневого цвета, Шахматист отстраняется. Это было солёно. И от лимфы, и от открытости мышц, и от пота, что обильно выделяет организм при первой стадии болевого шока. Он скрупулёзно водит языком внутри рта, сплевывает кровь и крошки кости. Аккуратно накрывает рану куском рубашки владельца. — Как будто зуб во рту раскрошился, — обыденно замечает Шахматист, и садится на качели, как и сидел, давно, до своего спуска с высот детства на землю. А в ответ тишина. Только тяжелое дыхание, и шокировано склоненное над своей же рукой тело. Шахматист качается на качелях, задорно, но спокойно. Хорошее изобретение всё-таки — качели. Жалко, скрипят. Но лучше качаться на них, чем качаться так, как об этом говорят на зоне. — Давай попробуем снова? — Увлечённо и весело спрашивает Шахматист. — Как тебя зовут? Ситуация совсем не располагает к столь детскими вопросам. Далее, по закону дружбы малышей должно пойти заманчивое предложение: «Давай дружить». И все обязательно должны с ним согласиться. Но, стоит дождаться ответ хотя бы на вопрос. Предложение подождёт. — Мирон! Мирон, блять! С каждым рваным выдохом Мирона Шахматист сияет всё больше. Да, ради этого стоит жить. Ради правды! Сразу и лес не такой страшный, и расстрельная пуля далека. Да, выстраданная правда, но правда! Не ложь и не маскарад. Истина, мироточащая сквозь древо первобытной боли. Да! Смысл жить — в правде людского страдания. — Мирон, — Шахматист искренне улыбается, радуется безмерно. — Красивое имя. Приятно познакомиться, Мирон. А меня вот зовут…