My dragonfly

В сердце у Эйвы есть место для каждого. Ничто не исчезает. Так думал Аонунг, разглаживая выбившиеся волоски из плетёных косичек Нетейама. Белёсые кончики пальцев скользили по чужим волосам мягко, едва касаясь, огибая каждую косичку и задерживаясь на разноцветных бусинах, сделанных то из камня, то из дерева, то и вовсе — из кости пойманного много затмений назад зверя. Ничто не исчезает. Аонунг вертит одну тонкую косичку меж пальцев, когда глаза поднимаются к расслабленному лицу. Интересно, когда он вплёл эти бусины в свои косы? Нетейам уже не расскажет. Разноцветные, ровные и бугристые, разных размеров, с узорами от клинка и раскалённой иглы, чистые, без единой витиеватой линии, Аонунг до сих пор слышал, какой звук они издавали, когда первенец Торука Макто оглядывался на его оклик. Его тёмно-синие губы искривлялись в такой приветливой улыбке, словно никогда они не были неприятелями. Благородный воин, хороший сын своей матери, гордость отца. Глаза молодого воина плотно смежены, но Аонунгу чётко видится, как он открывает их. Морщит нос до смешных складок и, не сразу понимая, что происходит, щурится. Глядит на него, осматривается, а потом отодвигает его руку от своих кос. Нетейаму наверняка не понравился бы такой жест: слишком близкий, слишком интимный. Спросил бы: «Ты чего, Аонунг? Уже темнеет, почему ты меня не разбудил?». Рифовый на’ви бы не осмелился. Давал ли он кому-то касаться своих волос вот так, кроме своей матери? Аонунг хотел бы знать, но Нетейам не расскажет. Нетейам больше не откроет своих глаз. Нетейам лежит, будто пригвождённый к земле сетями для ловли рыбы, будто какая-то неведомая сила держит его; прижатый к Великой Матери спиной, будто связанный с ней тсахейлу, и никогда не встанет. Аонунг стал смелым только после его смерти. Эйва забрала его, потому что Аонунг был трусом. Перешагнуть свой страх стало проще, когда причина его появления исчезла, выскользнув из его пальцев, словно морской песок. Долго сосавший разум моллюск вдруг разбил панцирь, и некогда сложные вещи стали до смешного простыми, а на его месте осталась только пустота и бесконечный поток сожалений. Что он ожидал увидеть там, внутри этого панциря? В любом из ответов это уже совершенно не имеет значения, потому что под семью замками пряталась маленькая, нежная, трепетная любовь к мальчику из лесного племени, ползающего по веткам и летающего над деревьями. Когда он нехотя отпускает косу, та падает на плечо молодого на’ви, почти стукаясь бусиной о бусину, и вид его кажется куда более пустым и одиноким с этого момента. Сколько безжизненных тел своих сородичей увидел Аонунг, по скольким прошёлся взглядом, прежде чем наткнулся на Нетейама? Когда Салли старший выносил тело своего сына из глубинных вод, Аонунг мог видеть лицо взрослого на’ви, испещрённое вселенской скорбью. Он вмиг постарел на несколько сотен затмений, а брови на его лбу образовали десяток морщинистых колей. Аонунг видел только косы, бьющиеся друг о друга, как морские волны далеко за рифом, когда небо над их головами затянули грузные грозовые тучи, а спина скорбящего отца семейства Салли удалилась вглубь селения. Плакала ли Эйва в тот миг? — Аонунг, — в сгорбленную спину врезался взгляд Кири, а её беззвучное приближение выдал только скрип древесного плетения под её ступнями. Прощание двух едва недругов и едва друзей не должно было слишком затягиваться — в конце концов, кто он такой, чтобы отнимать кусочки этого времени у тех, чьё сердце разбито горем по погибшему сыну и брату? Он смог вырвать Нетейама из чужих объятий только когда пришло время готовиться к ритуалу прощания. — Я уже ухожу, — он обернулся через плечо, попытался подняться на колено и почувствовал, что ноги ослабли в онемении. Он просидел в хижине достаточно долго, самозабвенно выглаживая чужие волосы, чтобы нижние конечности затекли. На мощное плечо опустилась хрупкая пятипалая рука — когда-то Аонунг дразнил её за эти руки, но теперь они укрывали его плечи, будто дырявая крыша, которая силилась спрятать от дождя, но не могла. Единственное, что являлось по-настоящему дырявым — это грудь Аонунга, и он слышал в ней свист морского ветра и надрывный хрип рыданий. Его глаза были красными, словно он плакал навзрыд несколько часов кряду, но за всё это время он не уронил ни одной слезы, хотя его сердце конвульсивно сжималось и билось о стенки грудной клетки, разбитое, ранящее своими осколками внутренности вплоть до лёгких. Окажись Аонунг сейчас в воде, он бы утонул. Кири за его плечом коротко выдохнула и села подле него, справа, по-прежнему держа ладонь на его плече. — У тебя ещё есть время, — по её глазам было видно, что она хотела сказать что-то ещё, но вместо этого губы молодой на’ви бегло поджались, а брови бессильно вскинулись вверх. Она убрала руку с чужого плеча и бережно положила ладонь на тонкое запястье своего мёртвого старшего брата, руки которого в то время были сложены у него на животе. — Знаешь, Аонунг, однажды он сказал, что седлать илу куда труднее, чем икранов, потому что они плавают под водой. Я подумала, что он не сможет привыкнуть к тому, чтобы бороздить море, а не летать в воздухе, в конце концов, он так похож на маму. А потом вы подрались, — Кири коротко улыбнулась, взглянув на то, как Аонунг, кажущийся тем, кто не стал бы её слушать, дёргал опущенными ушами на каждое её слово, рассматривая белёсые крапинки на тёмно-синей коже старшего из отпрысков Салли. — Нетейам начал чаще ездить верхом. Когда с губ лесной на’ви слетело чужое имя, она едва слышно вдохнула. Женская рука соскользнула с холодного запястья и спряталась на коленях своей хозяйки. Кири повернула голову к Аонунгу, внимательно глядя на него большими жёлтыми глазами, которые были любимцами самой Эйвы. — Что ты хочешь этим сказать? — с его губ едва не срывается колкое «мутантша». — Я вижу, Аонунг, — сказала она и встала, мазнув кончикам пяти пальцев по коже его плеча. Мутантша ушла также незаметно, как и появилась в проходе этой хижины, и только голос Ротксо уходящей тенью донёсся до прижатых к черепу ушей сына Тоновари. «Я вижу, Аонунг», — вторил он в своих мыслях. Ему хотелось ответить: «А я не вижу! Я не вижу, Кири! Глаза вырвали, а сердце смяли. Только Эйва в силах унять эту тоску, вернув его!». Он склоняется ниже. Ещё ниже, чем сидел до этого, сгибая свой позвоночник до выступающего сквозь бирюзовую кожу хребта на спине. Сгибает руки в локтях, укладывает их ладонями на свои бёдра — и клонит голову к холодному телу. Нетейам не дышит, а сердце его не бьётся, потому кожа лесного выходца такая холодная, когда Аонунг прислоняется к ней своим лбом. Он жмурит глаза и хмурит брови так, что те вздрагивают от напряжения. Двигает головой — и губы аккуратно прижимаются чуть ниже яремной ямки. Молодой на’ви прикасается губами осторожно и невесомо, едва задевая кожу, лишённую кровотока, и повторяет этот ритуал несколько раз кряду, отнимая свои губы и прижимаясь ими снова и снова, пока, в конце концов, не утыкается лбом в место рядом с промытой раной, кривя лицо в гримасе нестерпимой боли. — Перед тем, как я попрощаюсь, — он делает глубокий вдох. — Такая весёлая мысль — укутать тебя в одежду, — слеза скатывается по его носу, когда он отрывается, приподнимая голову. Ищет глазами широкие листы, которые он видел, когда заходил внутрь. Хижина была пустой: оборудованная для того, чтобы побыть с умершими наедине, сюда складывали только памятные вещи, да и те были редкими гостями. Аонунг стирает со своего лица солёную дорожку тыльной стороной ладони и находит вещь, которую искал. Налобная повязка для полётов на икране. — Что думаешь, lortsyal? Он усмехается сам себе, вертит её в руках, осматривает и, наконец, надевает на лоб Нетейама, аккуратно заправляя выбившиеся из-за ушей косички. Прощаясь, меткайинец вскользь ведёт костяшкой по стылой скуле и касается его последний раз. — Я тебя вижу. В сердце у Эйвы есть место для каждого. Ничто не исчезает.

Мой светлячок, когда ты погиб, была ночь. Что я мог сказать, чтобы воскресить тебя из мёртвых?