До рассвета

Полная луна разливала свой свет, пыталась проникнуть во все уголки этого мира, проверить — всё ли спокойно в эту мирную ночь? Было слышно, как ветер нежно шелестел листьями снаружи, убаюкивая, будто нашёптывая, что даже если жизнь и изменится — всё будет хорошо. Но Юн не спал. Юну было страшно поверить этому ветру, внять ему, оставить это место, ставшее ему домом — оставить этого человека, ставшего ему семьёй. Да, он решился уйти. Ик-су прав: он должен увидеть мир, прав, и всё же... Чёрт, да как можно справиться с этими чувствами? Они оба не хотят расставаться: им больно, так сильно, будто стрелою сердце пронзили и сразу же вынули, позволяя алой жидкости выплескиваться наружу, а вместе с ней — всем терзаниям, боли и страхам. Каждый из них был готов отбросить свои желания ради другого. Это было очевидно. Они ведь и вправду семья — понимали друг друга с полуслова, тонко чувствовали любые перемены настроения на невербальном уровне. Любили. И никогда не озвучивали это — всё было понятно без слов. Днём он держался, успокаивал апостола, говоря, что их расставание — это не навсегда, не пряча слёз и одаривая улыбкой полной надежды, но ночь — другое. Ночь — это другие мысли, ощущения. Болевой порог словно выкрутили на минимум, так, что даже собственное существование приносило страдание. Всё его естество было одной большой пульсирующей клеткой — невыносимая пытка для такого юного тела. Эй, Ик-су, скажи, ты чувствуешь то же, что и я? Юн повернулся на другой бок, останавливая взгляд на спине лежащего напротив мужчины. Завтра парень покинет этот тихий островок спокойствия и безмятежности. Уже завтра он перестанет видеть эту счастливую, робкую улыбку, когда тот вновь случайно споткнётся и попытается сгладить неловкость. Не увидит эти рубиновые глаза, светящиеся благодарностью, когда будет обрабатывать ссадины на его лице и руках. Так можно ли ему..? Юноша тихо вздыхает, протягивает руку, но одёргивает себя. Некоторое время лежит неподвижно, собираясь с мыслями. Наконец, оглянувшись на спящих гостей, решается: берёт подушку, пододвигает своё спальное место, чтобы лечь с Ик-су. Устроившись рядом, прикрывает глаза. Он чувствует, как щёки заливает румянец, Юну стыдно за свои действия. Последний раз он так делал, будучи ребёнком — когда они только строили это место, временами было холодно, особенно по ночам. Юн всем телом прижимался к мужчине, прятал ноги в его ногах, с головой укутываясь в покрывало и чужие одежды — они делили одно тепло на двоих. Как же давно это было. А, нет, был и ещё один раз. Уже чуть позже, после того, как они завершили основные строительные работы. Надвигалась гроза: тёмные тучи сгущались, клубились, словно дым — они чернели, кое-где отдавали фиолетовым. Воздух был разряжен, раскаты грома сопровождались вспышками молний. Ветер неистово раскачивал кроны деревьев, взмывая ввысь иссохшие листья. Водопады рядом с их скромной обителью больше не казались такими мирными — они представляли собой неподвластную и устрашающую силу, готовую погубить всё живое вместе с воздушным хаосом. Казалось, что наступил Судный день, не иначе. Тем не менее, дождь так и не начинался. Юн не из тех, кто боялся грозы, но в тот вечер ему было страшно, очень страшно, хоть он старался и не показывать этого. Юн помнит, как Ик-су долго обнимал его и гладил по голове, приговаривая, что это — лишь предупреждение Богов, а вовсе не наказание — гроза обойдёт их стороной, так и не обронив ни единой капли на землю. Нужно ли говорить, что Ик-су никогда не лжёт? Однако сейчас всё иначе. Юн уже взрослый и ему не свойственно так открыто проявлять свои чувства. Но сегодня, лишь сегодня, прошу, Боги, позвольте мне снова быть слабым ребёнком, который боится. Боится оставить самое дорогое его сердцу. Юн тихо выдыхает. Открывает глаза. И внутри что-то обрывается. Ик-су смотрит на него. Улыбается. Под этим рубиновым блеском из-за сбитой набок чёлки юноша тушуется, смущается, словно апостол мог знать, о чём тот думал. Одними губами произносит: «Не спится?» — Юн кивает, а затем переходит на шёпот: — Не хочу уходить, — внутри всё сжимается от одной лишь фразы, а глаза предательски щиплет от накативших слёз. — Не хочу оставлять тебя. Ты ведь такой неумёха: кто будет тебе готовить, обрабатывать раны, стирать белье? Да ты без меня и дня не проживёшь, дурачьё, — утирает влажные дорожки кулаком, всхлипывая. Ик-су издаёт болезненный смешок и сгребает в охапку юношу рядом с собой, утыкая головой куда-то себе в ключицу, ощущая, как горячая влага капает с чужих ресниц на его тело, также надломанным шёпотом отвечает, поглаживая мальчика по голове: — Все будет хорошо, — говорит, а у самого глаза тоже на мокром месте — капельки, словно росинки собрались в уголках, готовые вот-вот сорваться и дать волю долгому рыданию. И не важно, что сегодня он уже плакал. Когда дело касается дорогого ему человека, он готов пролить не только слёзы, но и собственную кровь. Ик-су отдал бы жизнь за счастье этого юноши. — Я справлюсь. За меня не волнуйся — береги себя и принцессу. Они лежат так какое-то время, нарушая царящее безмолвие тихими всхлипами и сбивчивым дыханием. Юн буквально зарывается в чужие одежды, словно пытается раствориться в теле Ик-су, прижимается тесно-тесно, ведь не знает, через сколько ещё увидит этого неуклюжего мужчину — они никогда не расставались надолго. Ощущает, как нежно Ик-су перебирает пряди на его голове, плавно переходя к затылку, расслабляется. Верит. Он медленно, нехотя отодвигается. Тянется к светлым локонам чёлки, откидывая их назад, на макушку, открывая доступ к глазам. Ик-су смущается, потупив взгляд, что его уличили в слабости, но ведь это далеко не впервые. Так почему же он чувствует себя ребёнком, застигнутым врасплох во время какой-то шалости? Юн осторожно, ласково кладёт ладонь на чужую щёку, заставляя смотреть на себя, а затем невесомо, по-детски невинно целует мужчину. Ик-су понимает: в этом маленьком действии заключено всё — страхи, боль, переживания, а самое главное — надежда. Надежда в то, что они будут в порядке. Когда Юн отстраняется, опустив голову, апостол заправляет рыжую прядь за ухо, прижимается к нему лбом, берёт ладони юноши в свои и начинает тихо говорить, вдыхая счастье в каждое сказанное слово: — Когда-нибудь я отыщу тебе книги античных авторов. Знаешь, они верили, что настоящая любовь способна выдержать любые тяготы и невзгоды, но самым главным испытанием, подтверждающим истинность чувств, была разлука. И именно тогда... Ох... — он зажмуривается, только сейчас осознав, какие глупости несёт — боится, что этим спугнёт этот искренний душевный порыв мальчика. Но в свете луны видно, как Юн улыбается, так чисто и лучезарно, и его счастливое заплаканное лицо — самое прекрасное, что когда-либо видел Ик-су. Юноша целует снова, смеётся и шепчет: — Тогда... это наше обещание, хорошо? Пообещай мне, что ты дождёшься и не помрёшь тут без меня. И Ик-су обещает. Пододвигается ближе, оставляя ещё одно мимолётное касание на чужих губах, затем заключает этого драгоценного мальчика в неловкие, тёплые объятья, как когда-то во время грозы. Предстоящая разлука больше их не пугает. К тому же, впереди у них есть вся ночь до рассвета.