тамбур-in

щёлк. клац. щёлк. щёлк. щёлк. …и если ручка не поддается с четвёртого раза, то дверь заперта. простые истины, как звук щелчка при ложном открытии двери остуженного ледяным ветром тамбура, очень сложны для понимания. непостижимы. ужасны. поэтому леля упрямо дёргает за ручку в пятый и в полный отчаяния шестой раз, пока каштановый взгляд нервно отскакивает в сторону расслабленной мужской фигуры. проводник стоит так, будто ему совсем не холодно, а девчонке хочется упрятать в рукава замерзшие пальцы и потуже затянуть огромный шарф. хочется, чтобы предательница-дверь со скрежетом открылась, и не только от собачьего холода, но и оттого, что промозглый тамбур, пригодный разве что для пятиминутного перекура раз в закольцованную вечность, никак не был пунктом назначения для бедняги лели, шедшей к своему захудалому вагону уже… — заело? — от этой нарочитой небрежности уже начинали вянуть уши, но проводник не переставал говорить так, словно ему побоку абсолютно всё: потолки, полы, опасности меж ними и сама леля. девчонка даже вздрагивает, собираясь вокруг злосчастной ручки и не давая мужчине посмотреть. ей хочется отозваться, сказать, что всё нормально, что сейчас всё откроется, но вместо обыкновенно полных бравадой слов с её стороны доносится только очередной, лишенный надежды на вызволение, щелчок, — ты её что, захлопнула? она поворачивается к нему, чтобы увидеть на вытянувшемся лице насмешливое удивление и почти даже зажмуривается не то от стыда, не то от накатывающего раздражения, не то от страха, подступавшего к горлу куда скорее, чем колкая злоба на наглого кондуктора. нет, не могла она остаться теперь здесь, в этом тесном, безбожно промерзшем, пропахшем сигаретным дымом, ободранном тамбуре. не могла, потому что прошла уже дюжину вагонов, и оставалось чуть-чуть, совсем немного. не могла, потому что пообещала маме, что шапка ей не понадобится и она не будет мерзнуть. не могла, потому что наступила горемыке-соседу на ногу почти специально, чтобы сказать «извините, просто я опаздываю на счастливый поезд». не могла, потому что, в конце концов, ужасно боялась крохотных, давящих комнаток, и если она подумает еще хотя бы секунду о том, что ей придется провести здесь всю оставшуюся дорогу до конечной, то взорвется или чего хуже! — ну рот захлопывать тебя пока не просили, — ворчание выводит лелю из тёмного (и, господи прости, узкого) лабиринта мыслей, и она подымает на мужчину глаза, — дай погляжу. казалось порой, что леля в сравнении с ним вообще ничего не весит, и что он в любой момент просто мог взять её своей лапищей за голову, как клешня хватает игрушки в стеклянных автоматах, и отшвырнуть куда-нибудь в место не менее неприглядное, чем этот тамбур. казалось даже сейчас, потому что одной рукой он отодвигает её без особых усилий и, высунув язык, дёргает за ручку. щелчки прекратились, и теперь металлический крюк на двери издавал только глухой звук. такой, будто его изрядно замучили и теперь он хотел одного: тихо, без суеты окочуриться в гордом одиночестве. кажется, леля его понимала. — бесполезно, — она констатирует, всё-таки растягивая рукава старого свитера, чтобы погреть в них пальцы, — мы застряли… кажется, голос у неё ещё дрогнул, но вряд ли это можно было услышать, потому что проводник, за неимением более умной альтернативы, со всей дурной своей силы решил приложиться плечом к металлической двери. ничего не вышло, а грохоту… девчонка от неожиданности взвизгивает, по обыкновению чуть подпрыгивая на месте и сжимая в кулаки упрятанные ладони. наполнившееся шумом пространство кажется ещё уже, а когда мужчина выпрямляется, потирая негодное для тарана плечо, то воздуха становится совсем мало. стены будто сдвигались каждую секунду, как в том фильме про индиану джонса. их счастье, что на сей раз не появились шипы, потому что ни он, ни она не были хотя бы на половину такими же ловкими, смышлеными и сильными, как именитый расхититель гробниц… — ну, — побежденный дверью и явно не радостный этому факту, протягивает проводник, почесывая бороду, — до свадьбы отворят… — он пытается говорить с умным видом, но сразу после сказанного хмурится сильнее, — стоп. обычно леля бы рассмеялась, пожалуй, и поспешила бы своего провожатого поправить, попутно рассказывая, почему говорят именно так и откуда это пошло, но, сбившаяся у запотевшего окна и втянувшая голову в плечи, она, кажется, мысленно всё-также пребывала в какой-то безымянной гробнице, из которой даже артефакт — и тот свистнули. она, кажется, пыталась считать про себя, но каждый раз сбивалась на шести, беспорядочно щелкая суставами на замерзших и всё никак не согреющихся пальцах. «ну вот, — продолжается ход её беспорядочных мыслей, совсем не похожих на мерное движение по железной дороге или, впрочем, по любой дороге, даже самой ухабистой. движение её тревог больше походили на путаницу в зайчих следах на снегу, и казалось, что пороховые залпы из охотничьего ружья грохотали уже где-то над самой её головой, — ну вот и всё. билет этот ни к чему, хотя и счастливый. останется тут валяться, и какая разница, какие на нём цифры. они же совсем ничего не будут значить, если я никуда не дойду…» «не дойду» хлеще любого ружья набатом било по ушам, отдавало в череп и заставляло сжиматься хрупкое тело под свитером, как от сильных спазмов боли. «не дойду» было страшнее, чем «пропаду», «умру» или даже «замерзну», хотя мёрзнуть совсем не хотелось. не дойти значило не добиться, а не добиться было равно потратить всю жизнь свою просто так, ради звонкого «ничего», запертого в этом крошечном, крошечном, крошечном тамбуре, от которого уже оставался словно объем лишь в один кубический метр. и даже маленькая леля в него не помещалась. — там не так говорится, да? — проводник наконец обращает внимание на дрожь, которая пробирала девчонку в углу комнатушки, — хотя звучит. тебе не кажется, что звучит? и ничего иного он сказать не мог, хотя в промерзшей душе его и всколыхнулась жалость. в смысле, конечно, в такой момент леля была жалкой и крохотной, но отчего-то хотелось одарить её не фирменной не насмешкой, а сочувствием. а он не мог. не умел иначе, и сам начинал нервничать оттого, как сжималась его взволнованная спутница. она ухватилась за ледяной поручень под окном и сжала его, а проводник только прикусил губу, не имея никакой возможности размышлять о чем-то… кроме моря. потому что его успокаивало море. он не знал, что сказать, кроме чего-то, что обычно успокаивало его самого; не мог даже сподобиться на дешёвое «не переживай, всё будет в порядке», потому что такого не употреблял в своей речи уже лет сто, и пока готовился бы сказать, оба уже отморозили бы себе уши, да так, что они бы отвалились, и впору было бы выбивать стекло, чтобы их выкинуть. да и к тому же, что могло бы помочь бедняге, у которой, кажется, вся жизнь сейчас медленно, вопреки общепринятому клише, текла перед глазами? мучительно, ужасно медленно таяла, как по капельке воска тает свеча. мысль о живительной пощечине проводник отложил — девочку было действительно жаль, и он даже поморщился от этого. наверное, ей было страшно — мог заключить его недальновидный ум обреченного эгоиста. а на морях не страшно — добавлял подернутый туманом давности опыт. на морях хорошо, чайки кричат — расплывалась вдруг улыбка; там нет стука колес и гудков, нет печей и коек, нет подстаканников, которые ужасно легко теряются… — а на море тепло сейчас, — он становится над сползшей по стене и всё держащейся за поручень лелей, — там вообще холодно так вряд ли будет — говорят, потепление, вроде, что-то серьезное… леля снова сбивается на шести. что-то серьезное? её взгляд, полный непонимания и вместе с тем замутненного интереса, поднимается на проводника, пока он, ободренный сигналом жизни, поданным столь неожиданно, не начинает развивать свою, — ну и дела! — спасительную мысль. — я вообще моря люблю, на них… обалденно, — не находя слова поприличней, улыбается, — и безопасно. если умеешь плавать. а так они бесконечные, вот такие, — широко расставленные руки, почти от одной стены тамбура до другой, и правда пытаются вместить в себя эту самую необъятность. наверное, это для того, чтобы показать леле, что место меж вагонами не такое уж и маленькое, раз в нем поместится целое море, и, пожалуй, бесконечно-вечное. девчонка улыбается слабо, наконец отрываясь отсчёта и щелканья пальцами. кондуктор бросает взгляд в окно, буквально на долю секунды, чтобы увидеть там очередное заснеженное поле, но очень скоро придумывает, как увлечь замолкшую слишком надолго лелю, чтобы она снова оживилась и перестала уже жаться в угол. — да не может быть! — ну чересчур натурально вдруг вскрикивает он, заставляя девушку снова вздрогнуть, — нет, ну ты посмотри скорей! море, натурально! — и прилипает к окну, вглядываясь в серую даль бесконечной зимы. впрочем, такой же неоглядной, как море. лелю, до того пребывавшей в каком-то почти кататоническом состоянии, в нервном ступоре, внезапно чувствует, как тревогу смывает, словно волнами, её привычный живой интерес. не может так быть: вот проводник говорит о чем-то, и вот оно появляется… поджав губы и стараясь не смотреть вокруг, она подтягивается, цепляясь за поручень, и вырастает рядом с мужчиной, ненароком его отпихивая. смотрит. моргает. — а-а, всё проворонила, — снова отыскивая в своих темных усах насмешку, тянет он, — вот было только что, — леля также, как и он до этого, впечатывает свое лицо в холодное стекло, чтобы глянуть, от чего они только что отъехали, и не видит там никакого моря. только бесконечный снег. такой бесконечный, что, наверное, покрывает всю планету. безмятежный, недвижный. лелю даже замутило от белизны. километры и километры его — а поезд всё мимо, мимо… в таких снегах не хочется делать даже снежного ангела, а то непременно утонешь и простудишься. замерзнешь, потому что в поле негде даже от ветра спрятаться, а промокшие от снега шарф и свитер точно погоды не сделают и не помогут никак. хорошо даже, что они в этом крохотном тамбуре. тут надышать можно тепло, тут не дует и нет этого нескончаемого снега. только лёгкая улыбка проводника и звук такой, словно… щёлк. клац. внезапный скрежет металла разрезает воцарившуюся половинчатую тишину, сдобренную только стуком колёс, а тепло вагона врывается в тамбур с грузным недовольством сиплого от табака и толстого от шоколада пассажира. — ну вы тут долго ещё или можно уже покурить? без колких замечаний о вреде табака, даже не поздоровавшись, вмиг отлипшая от стекла леля выскакивает, проходясь по ноге бедного курильщика, а за ней, салютуя, выбегает и проводник, и оба, как недоделанные индианы джонсы — один смеется в голос и добавляет ходу, словно убегая от громадного круглого валуна, а другая, словно перекатывая драгоценный рубин своих мыслей, задумывается: во-первых, действительно ли их спасло от сдвинувшихся стен море, а во-вторых, правда ли, что из шпилек можно сделать отмычки?.. у неё просто пара штук точно завалялась в рюкзаке…