Осенний сонет

— Твоя душа кажется такой родной, — тихо шепчет Хëнджин и дотрагивается светлых прядей, заправляя за покрасневшее ухо, усыпанное веснушками. Так близко и так интимно, что у Феликса сводит дыхание. Он замирает на миг и вновь улыбается, склоняя голову с тихим смехом, а Хван наблюдает томным туманным взглядом и приподнимает уголки губ в скромной улыбке. Огни парижских домов, изящные руки и ягодный дым сигарет. Новое знакомство и маленькое личное счастье. Перед незнакомцем легче открыться, но можно его называть незнакомцем, если он видел Феликса на сцене? В приятном экстазе и изящном, совершенно стопроцентном владении публикой. Вывернул свою душу наизнанку и показал потаëнные острые углы, особенно если сейчас на языке лëгкий привкус красного вина, а в голове сплошной вихрь под названием «хочу». Хочу забрать. Хочу понять. Хочу узнать. Хочу попробовать. Хочу поцеловать. Феликс перестаëт смеяться и утыкается лбом в тëплое из-за мягкого свитера плечо. Что-то совсем невнятно бормочет и аккуратно пробует касаниями новые ощущения: осторожно обхватывает чужую широкую ладонь, изучающе бродит самыми кончиками пальцев по её тыльной стороне, очерчивает длинные пальцы и наконец сплетает их между собой. В глаза смотреть страшно. но если бы Феликс видел их тëмный блеск, то не смог бы оторваться, поэтому лишь ближе жмëтся к парню, зарываясь носом в сладко пахнущую цитрусовым парфюмом одежду. Вот-вот появятся искры. Ли чувствует, как в воздухе витает волшебство и что-то ещё. Совсем неосязаемое, такое короткое и невесомое, заходит в лёгкие и осторожно спускается в низ живота, затягиваясь в томный крепкий узел. Снова шëпот на ухо. Каждое сказанное слово обретает совсем интимный характер. Интимный настолько, насколько может быть им среди прохладных улиц города любви, запаха осенних листьев и пряной выпечки. Можно описать незамысловатыми строчками из старого сборника стихов Шарля Бодлера. — Знаешь что… — Ли наконец отстраняется от Хëнджина и смотрит на его губы. — Я увидел в тебе то, что мне не приходилось наблюдать даже в самых родных мне людях. Звучит, наверняка, очень громко, но я вижу в тебе дом. Такой, знаешь, со старыми пластинками Queen и глупой сгоревшей яишницей по утрам. Может быть, тремя котами и фикусом на подоконнике. — Феликс поднимает взгляд и смотрит в блестящие желанием большие чëрные глаза Хвана. — Я так пьян. — он снова начинает смеяться и смущëнно закрывает руками лицо, пытаясь скрыть румяные юношеские щëки, но Хëнджин продолжает смотреть на него, будто забираясь взглядом под самые рëбра воздушными бабочками. А затем аккуратно убирает чужие ладошки и несколько секунд поглаживает пальцами нежную кожу шеи, покрывшуюся предательскими мурашками, и целует. Так, как будто бы надо. Коротко. И отстраняется. Осторожно поглядывает в дымчатые глаза, а затем снова приникает к красивым губам. Дальше не заходит. Оба дышат тяжело, сердце судорожно бьëтся, под свитером наверняка слышно. — У тебя сердце так бьëтся. Черт возьми, этот мальчик никогда не перестанет смеяться. Феликс солнечно улыбается и подсаживается ещё ближе. Обхватывает чужие плечи в тëплом объятии и чувствует счастье, наполняющее его ярким свечением где-то изнутри. Их любовь может быть пьяная и мимолëтная, может быть с привкусом несерьëзности. Молодой актëр маленького парижского театра научил его искать любовь в драмах Шекспира. Губы, которые Шекспир учил говорить вновь и вновь шептали свои тайны. Осенняя ночь на пустых улицах Парижа запомнилась Хëнджину маленьким личным солнцем.

Доброжелательной стихии Припав на ласковую грудь, Прочертим, две души родные, Восторгов параллельных путь, Бок о бок, отдыха не зная, До мной придуманного рая.

©Шарль Бодлер

"Вино любовников"