Обречённый и отчаянный

Начинается всё там же, где заканчивается. Эрагон закрывает глаза. Перед ними — волны вопросов, прибывающих к берегу и накрывающих теплой водой, она закрадывается в уши, и оболочка, заставшая умиротворение и парализующую танатофобию, бьётся, как выброшенная рыба. Вопросы, на которые он не успеет найти ответы; часть их задана ему. Отчасти, виноват он. Остальную часть он передаст тому, кто толкнул его в забвение, сделав беспомощной рыбой. Эрагон открывает глаза. Забвение длилось не больше бесконечности, не меньше мгновения. Смерть оказалась такой щадящей и беспощадной, что Эрагон быстро к ней привык. К несуществованию и существованию одновременно. Начинается чума — он уверен в этом больше, чем в собственном имени. Она казалась всеобъемлющей настолько, что давила на горло дистанционно и подавляла отпор. Чума обладала силой, несоизмеримо превосходящую способности и мастерство ангелов и демонов, достигнутых трудом, вкупе которых она была неповторима. Игнорировать её не представлялось возможным, не идти на поводу не получалось. Твердую опору под ногами ей стелила вспышка эпидемии в земном мире, и единый выход был — вмешаться. Но проблема заключалась в том, что нельзя вмешаться. Они заложники обстоятельств. Да, говорить о Чуме можно веками. Она плавилась от собственного всемогущества и власти, наслаждалась ею порционно, вовремя закрывая глаза на вседозволенность и возвращаясь в экстаз с новыми силами. Равных ей не находилось, бросать жребий не спешили. Всё, что делал Эрагон — наблюдал за разрушениями, сидя на коленях около трона, контролируя своим присутствием ситуацию и никак на неё не влияя. Он поздно взывает к Шепфа. Голова пустая, сил нет, словно его выжали и кинули безвольной тряпкой. Будто он бездыханная рыба на поверхности воздуха, будто смерть ближе вытянутой руки. Вопрос складывался сам собой: — Зачем тебе я? — кандалы, мешающие маневрам, душили, давили и раздражали. — В твоём плане не проглядывается моё участие. Чума откидывает голову и заливается смехом. Радуется, словно во время мира, словно во время чумы. — Щенок уже есть, домашние питомцы тоже. Стресс я сбросила, пока гуляла по Небесам, — она провела руками по подлокотникам и отбила ногтями ритм, понятный только ей. Эрагон мог только догадываться. — Нужно перекусить. Это теперь так называется. Чудовище, подпитываемое бессилием и отчаянием. Она хищник, готовый на массовый катаклизм, на хаос, и тьмы в ней много настолько, что становится тошно. Перекусывать она решает им. Оставляет на десерт, чтобы отыграться и насладиться ещё больше. Напиться последней каплей. И Эрагон не может ничего сделать, чтобы предотвратить пытки. Но она решает, что на коленях стоять ему идёт больше. Говорит об этом вслух, что только разряжает атмосферу. Второй раз ему умереть не дадут — он схватывает эту мысль, как спасательный плот, цепляется всеми конечностями и — не знает, радоваться ли. От Чумы стоит ожидать подвоха в любое время. И подвох раскрывается быстро, будто в карточной игре. Первая попавшаяся на глаза жертва становится его мучителем. Чума приказывает безальтернативно, показывает всем видом, что идти наперекор бесполезно. Его на цепях выводят ей на глаза, как шута, как раба, жалкого и бесполезного. — Делай, что знаешь. Жертва знает. Хотя, жертва сейчас Эрагон. И он тоже знает. Он чувствует: демон. Смотрит на него, стоящего на коленях перед ним, закованного и беззащитного. Неповиновение с обеих сторон губительно. Демон ловит эти мысли, кивает — многовероятно себе. И распахивает полы одежд. Поздно взывать к Шепфа. Чертова демоническая натура, проносится в его голове, толкает на безрассудство, и Эрагон подаётся назад, оседая на ступни, показывая, что не согласен. Что угодно, любые пытки; он стар достаточно, чтобы не бояться боли и не отрицать её, как меру наказания или чужого наслаждения. Что угодно, но не богохульство. Не нарушение закона неприкосновения. Но он допускает ошибку: Чума питается этим. Отрицанием и борьбой за собственную жизнь, жалкую и бесполезную. — Какой хороший, — она улыбается, довольно и опасно. — Продолжай. Тон, с которым произнесли приказ — глубокое дно, накрытое толщей воды, среди неё невозможно дышать. В нём не остаётся места для страха, но уважение всеобъемлющей мощи выталкивает всё остальное. Демон запускает ладонь в его волосы, отчего слабо закреплённые кафы падают на полы цитадели Небес. От силы, с которой их сжали, становится противно. От осознания становится противно. Но сделать он ничего не может. Эрагон поднимает глаза на демона, оглядывает в горящих глазах голод, жажду, присущую Адским созданиям, и заставляет себя сдаться. Заставляет Чуму не греть надежды, что такой, как он, станет лёгкой добычей. Но — не получается. Пальцы легко раскрывают губы и проходятся по зубам, давят на десны и без должного сопротивления размыкают челюсти. Демон позволяет себе втолкнуться, проскальзывая по языку, словно ковровой дорожке, в глотку. Зубы поздно смыкаются на чужих костяшках, не принося ожидаемой боли. Он медлит. Он ошибается. Он проигрывает. Его трахают пальцами в рот, не позволяют кусаться и обращаются, как с падшим. На попытки сопротивления Эрагон чувствует удар, невесомый, но величина унижения, прослеживаемая в действиях, душит. Демон не решает раздеваться полностью. Возвращает ладонь на затылок и сжимает с новой силой, с голодом, с собственным величием. Поднимает лицо для пересечения глаз, смотрит сверху вниз на былого советника цитадели, и жертвой Чумы Эрагон его не позволяет себе его более назвать. Демон упивался. Первый толчок неглубокий, второй несильный, третий старается отыграться за оба. С грубостью его насаживают на три четверти, не позволяя выпустить изо рта. Энергия, сильная и грязная, демоническая, начинает чувствоваться сильнее обычного тактильного контакта. Прочитать его жизнь, вкусить запах, пропитаться силой, её демонстрацией. По закону Небес, они сейчас одно целое. По закону Небес, стоит остерегаться энергии двух противоположных сторон вкупе, неприкосновение, граничащее с ксенофилией. Месть, зародившаяся в сознании, горит, как плохо разведённый костёр, но пламя пожирающее и неконтролируемое. Головка сталкивается с верхним нёбом, скользко проезжаясь по коже и утопая в глубине ангельского рта. Хватка на затылке становится зверской, отчего взять до основания получается разительно скоро. Демон не торопится выйти, не торопится прекращать. Только входит до конца и замирает на мгновение — самое долгое мгновение на памяти Эрагона. А после, спустя недолгой паузы, выскальзывает и входит обратно с новой силой, безальтернативно, без нежности, без уважения. Эрагон сдается. Он, на коленях перед простым демоном, с его членом во рту, сдаётся. Член проскальзывает до основания, в очередной раз глубоко и беспощадно. Инстинктивно он морщится и хмурится, злится про себя неразумно распределяя силы. Скопившаяся ярость давит на череп, и Эрагон поднимает взгляд, сталкиваясь с чужим, нависающим над ним. В них искрится греховная похоть, и напитанный ими демон только улыбается от попытки поставить себя на место. Сейчас не в силах Эрагона претендовать на ведущую роль, как бы он ни пытался. Это злит. Ладонь с раскрытыми когтями хватает его за горло, сжимая. Давит на челюсть, на ямку под ухом, и становится невозможно. Открытый рот расслабляется, и он плывёт по волнам. Как потерянный путник, как выброшенная жертва, как ожидающий своей смерти среди опасных толщ воды. Первый толчок отзывается в голове молотком. Демон выходит полностью, задевая мокрой головкой губы. Второй ждать не приходится. Третий. Он ускоряется, сам, перенимая инициативу, полностью лежавшую на его плечах. Нити слюны оседают на подбородке, неприятно холодя кожу. Четвертый, пятый. Эрагон смиренно принимает всю длину, позволяет трахать себя. Поднимает глаза на чужое лицо — лицо своего мученика — и с новой волной разрушительной, губительной энергией заставляет его душу, явь сжаться. Словно ложка дёгтя в меду, тягучем и сладком. Непростительное нарушение неприкосновенности. Эрагон чувствует каждое движение, каждый удар сердца, где-то над головой, когда вбиваются особенно глубоко. Губы смыкаются на чужом теле, заполняя горло, рот, всё ещё тело. Демон, в силу малого контроля, обдает его россыпью силы, мнимой, но ощутимой. В ней чувствуется его естество, начало. Она застилает его, заставляя тонуть в себе, задыхаться, захлебываться. Эрагон бы научил его контролировать её лучше. В непредвиденных ситуациях эмоциональные всплески могут сказаться негативно. Демон ещё юный, и он не имеет никакого права винить его. Былая ярость отступает, направляясь на Чуму. — Ты такой вкусный, — она улыбается без прежней нервозности, спокойно и величественно. — Обречённый и отчаянный. То, что нужно. Это проигрыш. Эрагон плюётся в её сторону, смаргивая с лица капли чужой жизни. Колени больно отзываются, ноги слабы для резких движений. Но состояние оболочки берёт своё. Он слаб и ничего не может сделать. Но сделает. Ярость горела в нём сильнее Небес, падших в разрушениях. Он встанет с колен. Обязательно.