Без сожаления

      Тонкие губы растягиваются в кривой ухмылке.       — Да идиот он, вот и все. Понимаешь?       Мужчина пожимает плечами, ничего не отвечая. Отпивает крепкого напитка и переводит наконец взгляд на друга.       — Я думаю, если постараться, то хорошие стороны можно найти у любого человека…       — Но только не у него!       Костлявая рука резко опускает стакан на барную стойку. Слышится глухой стук, а потом лёгкий свист. Секунда непроницаемой тишины…       И оглушительный звон.       Одаренный растерянно смотрит на осколки, рассыпавшиеся между его стулом и стулом Сакуноске. Последний же выглядит довольно спокойным. Дадзай действительно не понимает, как так могло получиться, что он промахнулся и уронил стакан с виски. Хотя перед глазами немного плывёт. В общем-то, не так уж это и странно, наверное…       — Ну, ты явно перебрал, — флегматично замечает голубоглазый, слезая со стула. Протягивает руки к другу и помогает спуститься. — Давай, выйди на улицу, проветрись.       Вот интересно, однако, а как это «выйди, проветрись» перетекло в выстанывающее «Чу-уя»?       Нет, и ведь самое главное, из бара выходил-то точно в сопровождении Одасаку! Как так получилось, что он теперь прижат к стене в каком-то тёмном помещении? Хотя, тут тепло, да и пахнет приятно…       — Ну и ну, тебя ведь даже уламывать на близость не пришлось, — хмыкает человек с сильными руками. Осаму отчётливо ощущает, как по всему его телу скользят горячие ладони. Скользят, забираются под одежду и отодвигают белую марлю, оставляя ожоги на бледной израненной коже. Длинные и изящные пальцы, подушечки которых явно загрубели от непонятных мозолей, пробегаются по рубашке. Пуговицы послушно — и будто бы сами по себе — расстегиваются под этими грациозными движениями.       Кожу под ухом тоже обжигают. Только на этот раз не прикосновения, а до неприличия горячее дыхание.       — Я ещё даже ничего не сделал, а ты уже так трясешься. В жизни не поверю, что ты чувствительный. Да ты вообще чувствовать не умеешь, что уж там…       Юноша лишь недовольно мыкает на этот жаркий шёпот и хмурится. Но руки продолжает держать прижатыми к стене рядом со своей головой, несмотря на то, что Чуя их давно уже отпустил.       Глаза все никак не привыкнут к темноте. Взгляд расфокусирован. Только сейчас приходит осознание того, что он видит двумя глазами. Дадзай словно трезвеет в один момент. Оглядывается и даже пытается отстранить напарника от себя, но его тонкие запястья снова перехватывают сильные руки рыжеволосого мафиози.       — Куда собрался, мумифицированная вобла?       Сколько же издевки в этом голосе, аж тошно! Осаму бормочет что-то про повязку, но получается это как-то невнятно, и эспер слегка теряется от нежного поцелуя в плечо. Чуя зарывается пальцами в каштановые лохмы, прижимает напарника лбом к своей крепкой груди и что-то успокаивающе шепчет. Неполноценный слов не разбирает, но интонация однозначно успокаивает.       А потом снова настигает лёгкое забытие, и когда мафиози приходит в себя, он снова не может понять, где он находится, что происходит, и…       Тело внезапно прошивает дрожь. С искусанных губ срывается жалобный всхлип. Младший отчётливо чувствует, как Накахара языком касается его затвердевшего от возбуждения соска, зализывая место укуса, словно извиняясь за мимолетную боль. Хотя почему мимолетную? До сих пор покалывает.       — Приду-урок, — хнычет Исполнитель, сжимая длинными костлявыми пальцами простыни над головой. — Ты что делаешь? Прекращай.       Рыжий на это лишь смеётся, огладив горячей ладонью ледяную кожу внутренней стороны бедра. От такого контраста температур в дрожь бросает.       Чуя отстраняется от груди партнёра, с явным удовольствием во взгляде рассматривая обнажённое тело под ним. Дадзай кажется сейчас таким хрупким, беззащитным, уязвимым… И эти широкие рваные шрамы, протянувшиеся сквозь грудь, ничуть не отталкивают. Скорее даже наоборот. Что-то в них есть такое… Очаровательно-трогательное.       И что самое интересное, Накахара успел каждый шрам напарника разглядеть. И все шрамы, будь они на спине, груди, руках и ногах, выглядят так, словно не по воле Осаму они там появлялись. Словно не сам шатен их себе оставлял. Расцветал этими отметинами, и ясно выражалось одно — их оставил там кто-то другой.       Да и так если подумать, разве читалось когда-то в карих тёмных глазах неприязнь к жизни? Нет. Только пустота. И в те редкие случаи, когда рыжеволосому приходилось вытаскивать «друга» из рек, Дадзай лишь цеплялся за него, как за последнюю надежду сделать хоть ещё один глоток. И во взгляде, мутном и расфокусированном, отражалось лишь отчаяние, да желание всплыть на поверхность…       — Чу-уя… — тихий голос прерывает ход мыслей. Юноша усмехается. — Ты про меня уже забыл, да? Если уж начал, будь добр закончить…       Накахара понимает внезапно, что закончить-то закончат, но кто ж знал, что этот алкоголик малолетний к нему припрется именно сегодня?       Ему бы чудотворную прикроватную тумбочку со смазкой в верхнем ящичке, но проблема все-таки присутствует. Тумбочка есть, а тюбика смазки нет. Как некстати.       Тумбочка без смазки особой пользы не имеет.       Приходится подняться и уйти в ванную комнату. Осаму с ошалевшим взглядом приподнимается на локтях, не совсем понимая, что ему делать-то. Правда, его напарник уже через пару секунд возвращается с каким-то тюбиком в руках. И ещё с какой-то квадратной плоской коробочкой… Чуя присаживается на кровать и мягко толкает партнёра в израненную грудь, заставляя снова упасть на постель. Раздвигает худые ноги и устраивается между. Успокаивающе поглаживает Осаму по бедру. С характерным щелчком открывается крышка тюбика.       Иногда крему для рук можно найти и другое применение.       Теперь только Накахара открывает ту самую плоскую коробочку. Дадзай выдыхает и откидывает голову, прикрыв глаза. Доходит. Презервативы.       Смазки не было, а это нашлось. Ну, тоже хорошо. Без предохранителей как-то не очень. Видимо, рыжий наглец действительно готовился к тому, чтобы в скором времени нагнуть напарника. Вот же дьявол. Подлец. Возможно, приди Дадзай на пару дней позже, у него бы и лубрикант нашёлся. В той самой прикроватной тумбочке.       Накахара усмехается на эту реакцию, натягивая один из презервативов на пальцы. Начать бы лучше с одного пальца, конечно, но а кому сейчас легко?       Голубоглазый мафиози выдавливает крема на пальцы. Касается сжавшегося колечка мышц и вздыхает, замечая, как дёргается кадык лежащего под ним юноши. Волнуется. Может даже боится.       — Расслабься, мумия, — хмыкает одаренный, принимаясь легко массировать проход. Сам наклоняется к чужому лицу и мягко касается губами бледной щеки. Кареглазый тут же жмурится и — поразительное зрелище! — краснеет, отворачиваясь. Чуя усмехается, внезапно толкаясь пальцами, быстро — пусть и не без труда — проникая внутрь костлявого тела напарника. Дазай дергается и скулит, хватаясь руками за крепкие плечи старшего. Голубоглазый снова что-то тихо бормочет, успокаивая младшего. Пальцы немного раздвигаются в стороны на манер ножниц, и парень правда пытается максимально подготовить партнёра к неприятным ощущениям уже от чего-то большего, нежели обычные пальцы.       К слову, когда тот возвращает пальцы в исходное положение, а потом легко толкается глубже, подушечками проходясь по простате, шатен дергается и вскрикивает, прогибаясь в спине до жалобного хруста позвонков. А потом не менее жалобно всхлипывает сам.       — Чу-уя, — тянет он в который раз за вечер, — ты…       Голос предательски дрожит.       — Сделай так ещё раз. — Непонятно, просьба то или приказ. Правда, уже через секунду становится ясно: не приказ. — Пожалуйста…       Накахара улыбается, понимая, что напарник ему целиком и полностью доверяет. Пальцы снова чуть раздвигаются на манер ножниц, а потом толкаются глубже, подушечками проходясь по простате.       — Так?       Чуя перемещает вторую руку на член партнёра, сжимая его у основания и резко проводя рукой к головке. Пальцы же чуть сгибаются, оглаживая влажные пульсирующие стеночки в непозволительной близости с простатой.       — Или так?       Рыжеволосый хмыкает, глядя на покрывающий щеки Осаму румянец. Ну, прелесть же…       Последний даже говорить не может. Извивается, сжимая простыни, прогибаясь в пояснице, или наоборот приподнимается, хватаясь за плечи Накахары. И в один момент вдруг все исчезает, и Осаму, ощущая эту мерзкую пустоту в заднице, приоткрывает глаза, недовольно глядя на напарника, что снова начал ковыряться в упаковке презервативов. Дадзай жмурится, а потом устремляет взгляд темных карих глаз на потолок.       Издеватель.       Однако, Чуя лишь решает наконец использовать предохранитель по назначению. Но вот сердце почему-то сжимается от волнения. Шатен заторможенно переводит взгляд на рыжеволосого, почему-то одетого — нечестно! — и поспешно садится, сжимая простыни позади себя, чуть сгибая ноги в коленях и подтягивая их к себе.       — Погоди… Я не готов, наверное…       Чуя, однако, молчит. Пару секунд просто с слегка улыбкой разглядывает каштановые вьющиеся волосы, а потом валит парня на кровать, прижимая запястья к постели по обе стороны от головы. Целует бледный шрам на плече и поднимается мазками к шейке, принимаясь выцеловывать бледную кожу. На самом деле… Прекрасен. Нежно чмокает в губы и отстраняется, хмыкая.       — Всё же шло хорошо, так чего ты? Не волнуйся, папочка сегодня добрый. Больно не будет.       Горячие губы касаются нежной кожи шеи и вновь мягкими поцелуями спускаются к плечу. Чуя довольно улыбается, когда партнёр откидывает голову назад, открывая доступ к шейке, позволяя выцеловывать и прикусывать кое-где кожу, пока сильные руки мягко вдавливают Неполноценного в кровать, скользя по худому телу. Это скорее напоминает порыв нежности и немого восхищения, чем намёки на какую-то близость (что никак не вяжется с происходящим)…       Потому что у него невероятный напарник.       — Чуя… — отчаянный шёпот прерывается, и Дадзай ничего больше не говорит, просто вызволяя руки из чужой хватки. Обнимает одаренного за шею, утыкаясь обветренными губами в его мягкие губы, жадно целует, с явным намерением перенять инициативу, несмотря на то, что находится он сейчас снизу. Из груди вырывается невольный смешок, и старший кусает свою пассию за губу. Осаму недовольно мыкает. — Садист… Вот возьму и уйду…       Повелитель Гравитации только смеётся и утыкается носом в шею под ухом недо-суицидника. Ведёт кончиком носа выше, прикусывает мочку уха и перехватывает тонкие запястья, в который раз аккуратно, несильно прижимая к кровати. Снова спускается короткими мазками к шее, на секунду обхватывает губами кадык, оставляет влажный поцелуй и вжимается губами в сухие губы, коленом упираясь в постель между ног шатена. Медные локоны, уже отросшие за пару лет, спадают на крепкие плечи и грудь, чуть щекоча щеку Осаму, стоит Накахаре начать выцеловывать бледную грудь и ключицы. Ему нравится тянуть так время, просто наслаждаться этим гибким податливым телом и неким теплом, исходящим от него. Это немного странно, ибо кожа Дадзая всегда кажется мервецки-ледяной. Да и зачем торопиться? Чуя возвращается к губам партнёра, затягивая того в нежный поцелуй…       — Ну-у, какой же ты медленный… Я начинаю разочаровываться… — в глубине тёмных глаз мелькает что-то тёмное. Чуя, признаться, немного опешил. Буквально пару секунд назад сомневался в своей готовности к такой близости, а сейчас подшучивает над ним, подстрекает на более откровенные и быстрые действия?       Что не так с этим дьяволом?!       Ясное дело, рыжий поддаётся на эту провокацию. Он, словно разъяренный зверь, рыкает, хватая шатена за бедра, переворачивает его на живот, заставляя встать на колени, и шлепает по ягодице, крепко сжимая бедра, чтобы не вздумал даже ложиться. Дадзай недовольно что-то бубнит, но рыжий не разбирает слов. Он оглаживает худые ноги, обнимает парня под грудью, аккуратно приподнимая и прижимая к себе, приставляет головку ко входу и перемещает руки на узкие бедра, опуская и насаживая. С искусанных губ срывается сравнительно негромкий вскрик, и Дадзай слабо дергается.       Чуя же молча успокаивает, поцелуями и укусами покрывает дрожащие плечи, а стоит кареглазому чуть повернуть голову в сторону старшего — целует, одной рукой все же касаясь чужого, чуть опавшего члена. Его, признаться, безумно заводит эта узость внутри шатена, горячие и влажные от крема стеночки.       — Так сжимаешь меня, — жаркий шёпот опаляет кожу под ухом, которую голубоглазый потом и прикусывает, заставляя напарника зажмуриться и проскулить. Возможно, это не самая подходящая поза для первого раза, ибо Осаму приходится насаживать на себя — было бы легче, двигайся Чуя самостоятельно, — но все равно, ощущения очень уж яркие и приятные. Даже перед глазами белеет от вспышек удовольствия.       Сильные крепкие руки сжимают худые узкие бедра, помогая двигаться, иногда скользя по телу, лаская возбужденный орган или сжимая затвердевшие от возбуждения соски, поглаживают грудь, ребра и впалый живот, белоснежные зубы оставляют алые отметины на нежной молочной коже шеи и плеч, дыхание слишком горячее, оно оставляет ожоги на ледяной и местами израненной коже. Слишком много ощущений, слишком резко подскакивает температура в комнате, слишком чувствительным оказывается его тощее тело. Слишком много всего наваливается сразу, и этот бешеный коктейль эмоций и чувств заставляет Исполнителя буквально теряться — парень чуть ли не задыхается, хватается за руки рыжеволосого, пытается даже двигаться самостоятельно. Из груди помимо воли вырываются стоны, жалобный скулеж, задыхающийся шёпот, которым мафиози зовёт Накахару, вскрики и всхлипы, но Дадзай и не пытается как-то сдерживаться.       И кажется, стоит им дойти до пика удовольствия, как младший просто отключается, изливаясь и обмякая в руках голубоглазого эспера. Тот лишь усмехается, прижимаясь горячими губами к влажной от пота шее своего любовника вечного соперника.       — Отдохни, мумия.