монохромный калейдоскоп

— Олег, защити меня. — что? — я выслушаю любую твою просьбу. — я тебе не какая-то продажная девка, я не буду... — любую, Олег.

***

      Олег просыпается в холодном поту и старается теснее прижаться к горячей спине Серёжи, шарит рукой по постели, но, остывшая, она давно пуста. на кухне гремят чашками, и параллельно слышно, как кричат полуночники-гуляки за окнами.       сон не идёт из головы. с ним такое не впервые, но в отличие от привычных диких и кровавых картинок, эти не накрывают его волнением и колючей злобой, а заставляют задыхаться в тревоге. тремор гудит в пальцах, и снова глаза хочется закрыть и провалиться в сон, но без поднадоевших сновидений. в памяти же крутится такое живое, будто его мозг обновился после 4 рванных часов, проведённых в постели, и эти фрагменты из сна видятся сквозь лупу, детально и чётко…       Олег, тот что во сне, оглядывает питерскую студийку снова и снова. проснувшийся же Олег понятия не имеет, почему так уверен, что студия питерская. потолок не выше их нынешнего, но и они с Серёжей в Питере не были так долго, что уже и не вспомнить сколько. наяву ночной воздух врывается в приоткрытое окно, Олег вслушивается в голые шаги на кухне, прикрыв глаза и сгорбившись. сон вращается картинками калейдоскопа за веками, шуршит и потрескивает искрами пламени. комнатушка во сне завалена кучками вещей, газет, тетрадок и пустыми жестяными банками. стена увешана вырезками новостей и его, Серёжи, рисунками.       Олег хочет запомнить Серёжу из сна, он настолько Серёжа, что даже не сразу бросается в глаза, что волосы его длиннее и взгляд болезненнее.       этот Серёжа тоскливо складывает руки и кладёт голову поверх предплечья. — хватит, — Олег, как будто совсем настоящий Олег, дёргает пакетик заварки в чашке, размешивая сахар, и сверлит Серёжу взглядом.       Олег слышит, будто и не во сне, как на ухо шепчет голос, такой знакомый, но совсем уж другой, яростный и ломающий. шепчет, что Серёжа таблетки принимает, и страшно заросший Олежа точно настоящий, к его, сережиному, страху. и слова эти, сказанные так близко, вероятно, послание вовсе и не для Олега, нарочно ли, но заливаются свинцом ему в грудь.       Олег не знает, боится ли его Серёжа или боится этого шёпота. от незнания в груди что-то сжимается и кипит. голос над ними, кажется, издевается. Олег чувствует, как его плечи сдавливают пальцы, как ногти впиваются в плоть, пока шёпот трещит в ушах. — ему дурно. ему кажется, что наше тело осталось там, в лечебнице, что он там умер от тоски, или я его разорвал. уступать Серёжа так не любит. у нас укол от адреналина зудит на коже, болит, а значит живы.       у Олега тоже зудит. точки инъекций на сгибе локтя отзываются знакомо, и он путается во сне и реальности, не может вспомнить, откуда эти кружочки синяков, а голос всё вливается в уши, горячий и пахнущий металлом. — и Серёже так хочется плакать, Олег, — улыбка скользит в этих словах, — потому что и ты — тоже живой.       Олег пытается проснуться, но не может, будто кому-то необходимо, чтобы он досмотрел до конца эту абсурдную кинохронику.       Олег, тот, которого ему не хочется уже видеть, смотрит на Серёжу внимательнее и думает, что оставаться в Питере опасно. сколько бы лет не прошло, никто не забудет. и объяснять это Серёже не надо, что-то подсказывает Олегу, что Серёжа и сам всё понимает.       этот Олег будто всё знает, а Олегу снаружи, вне этих фрагментов, — плохо до горячки.       в этом сне тыльная сторона ладони Серёжи шершавая, и парень стирает ей слезу, будто хочет снять вместе с солёной каплей кожу.

***

      его Серёжа сидит на кухне полубоком, свесив ноги с подоконника и уперев горячий лоб в стекло, а пятки в выемки батареи. он такой домашний в олеговом растянутом сером свитере и с чашкой кофе в руках. Олег, пропотевший с ночного кошмара и напуганный, хочет его обласкать, вылизать его горло и прижечь царапины на сережином лице так, чтобы у того хлынули слезы из голубых-голубых глаз.       думать отвлечённо получается только о Серёже, но не ассоциировать его с Серёжей из сна невозможно и не получается. Сережа из сна ранимый и раненный чем-то или даже кем-то. сознание его уплывает и огибает Олега, Серёже из сна отчего-то было больно. Серёже на подоконнике — никак.       Олег уже и не берёт это на свой счёт, просто люди с голубыми-голубыми глазами — психопаты. Олег выяснил это как раз на личном опыте. собственно, поэтому Олег и мечтает увидеть в глазах Разумовского хотя бы намёк на настоящие слезы.       но свой Разумовский это на половину определение безумия. Серёжа с детства был натурой творческой, эмоциональной и переменчивой. Олег не сказал бы, что Серёжа непостоянный, просто Серёже свойственно неудержимо радоваться тому, на что другие покачали бы осуждающе головой, и в неожиданные моменты впадать в тоску, тяжёлую и хмурую.       Олег стоит за порогом кухни, погружённый во тьму, а пальцев его ног касается свет с кухни. Сережа весь в этом желтоватом свете солнечный, но Серёжа – обманщик. Серёжа может быть истеричным, у Серёжи бывают пугающие вспышки гнева. но при всём при этом, Серёжа, зараза, обладает бесценным даром — природным обаянием.       пахнет кофе, сиропом с малиной и молоком.       Олегу хочется вернуться в спальню и забыться во сне, но и не хочется этого тут же. какое-то чувство сосёт в животе, как будто голод и любопытство подружились в нём.       Серёжа психопат, Олег уверен в этом.       но сейчас Серёжа выглядит таким далёко-родным, что Олегу страшно шагнуть под свет кухонной лампочки, страшно разрушить серёжино спокойствие. Олег чувствует себя здесь не совсем лишним, но так, словно он не вовремя.       и это ощущение того, что просто «не сейчас» щёлкает внутри Олега. он уходит в сторону, бредёт по коридору и, шагнув назад в комнату, начинает бесшумно шарить по сережиным ящикам, точно не зная, что искать, но смутно предчувствуя: он узнаёт, когда найдёт.       Олег думает, что раньше нужно было этим заняться, но раньше Олег не хотел подвергать сережино «личное» излишнему вниманию со своей стороны, не хотел разрушить хрупкое доверие, установившееся между ними.       но какое это было доверие, если Олег месяцы убеждает себя в том, что Серёжа — плохой мальчик, и живёт с мыслью, что Серёжа его не любит, ничего не требуя и не говоря? всё, очевидно, распадается на бесформенные куски, но Олегу кажется, что Серёжа, которого он видел на кухне, как и тот, кого он видел во сне — не тот Серёжа, которого он два дня назад драл в глотку, сжимая в руке огненные волосы.       Олег думает, пока листает сережины папки, Олег думает и чуть было не пропускает всё самое важное на листках — сережины справки и мед.заключения.       Серёжа снова гремит чашками, и Олег слышит как опять булькает электрический чайник.       он представляет сережин взгляд, на который он наткнулся позавчера, словно сердцем на пику: обычный рыбий взгляд, бесцветный, глухой. Олег напоминает себе, это потому что психопаты неэмпатичны — не способны к сопереживанию. Олег точно знает, что взгляд Серёжи, куда бы тот не смотрел, на самом деле обращен внутрь себя в поисках эмоций, которых там нет.       но этот сон и все эти мелочи, вроде обожания кофе со сладкими сиропами и таскания олегового свитера, заставляют его сомневаться и надеяться на что-то.       Олег осекается в потоке мыслей, когда под пальцами начинаются витиеватые буквы:       «Диссоциати́вное расстро́йство иденти́чности».       Его трясёт и он чувствует, что что-то упустил. ладони чешутся, нервы в нём, кажется, вспыхивают. Олег ничего не понимает, его мысли — это лишь обрывки осознания. пол сзади скрипит, и сережины длинные пальцы мягко вынимают бумагу из олеговых рук. Серёжа смотрит серьёзно и грустно, как будто извиняется. и у Олега впервые за всё время появляется полное уверенности чувство, что вот этот вот Серёжа — его Серёжа.       Олег смотрит ему в глаза, задрав голову вверх, зрачки над ним широкие, и он в них отражается с такими же глубокими озёрами глаз и запрокинутой шеей — покорный и требующий. Серёжа клюёт его в губы, точно впервые целует. и Олег больше ни в чем не уверен.       даже если Серёжа рассыпается на тысячи различных осколков и, вероятно, набивает его, Олега, тело под завязку психотропными, даже если есть в нём что-то опасное, нереальное и психопатическое, то Волков, с метаморфической цепью радости на запястьях может сам себе напомнить, что психопаты, конечно, способны чувствовать. «можно же их разозлить» — он прыскает в плечо, согнувшись и сдерживая истерический смех.       Олег лбом упирается в холодную поверхность тумбы перед собой, и к любопытству, голоду и бледным рукам на его животе премешивается мрачное осознание, что он готов пытаться оставаться в живых ещё много-много раз. тем более, если психопат в Серёже поселился только один, смотрящий на Волкова птичьими хищными глазами, обещающими распятие.