«Есть один человек»

За оконной рамой, на необыденно морозном для Сумеру воздухе, покачивались листья высоких деревьев. Солнце, практически скрытое за облаками, едва касалось их лучами, не слепило и не вынуждало закрывать шторы. За уличной картиной абсолютно незаинтересованно наблюдала одна пара глаз — так, чтобы занять время — десятки секунд, пока не закипит вода для травяного чая. Аль-Хайтам погрузился глубоко в раздумья. Секунды для него превратились в минуты, а звук, доносившийся из кастрюльки, и шипение от выхода жидкости за края не сразу дошли до слуха. Как только заметил, он подскочил с места, снял воду с плиты и вздохнул мыслям. Из раза в раз в голове всплывали слова Сайно. Аль-Хайтам тогда был рад повидаться с другом, как бы много сарказма и иронии в разговорах с ним ни использовал. Они сидели в ресторане и обменивались нелепыми случаями с работы. Аль-Хайтам потягивал морс из стакана, дожидаясь, когда принесут десерт. Сайно же, только закончивший в мельчайших подробностях рассказывать, кто из пустынников получил какое наказание, вздохнул, будто устал от болтовни. Хотя, может, без «будто». Ведь закончить пересказ длиннющей ситуации за раз — не особо простая задача. — Да уж, — аль-Хайтам обратил внимание на часы и осознал, что они засиделись, — с тобой им было не до шуток. Сайно кивнул. Тема закрыта. Сразу после этого аль-Хайтам поймал на себе его серьёзный, задумчивый взгляд, практически изучающий. — Что-то не так? — спросил он, продолжив сидеть в одной позе. — Нет. Точнее, просто связано с другим, — Сайно прищурился. Аль-Хайтам промолчал. — Могу я спросить?.. — Ты уже спросил. Но Сайно не был настроен на шутки, поэтому аль-Хайтам кивнул в знак подтверждения. И поймал себя на мысли, что атмосфера изменилась довольно резко. — Я не хочу и не собираюсь лезть во всё это, но, что бы ни произошло у вас с Кавехом, тебе стоит перестать вести себя упрямо и поговорить с ним. Это было неожиданно. Брови аль-Хайтама взлетели вверх, но более он никак не изменился в лице. А что, в самом деле, произошло? — О чём ты говоришь? У нас ничего не происходило, — только осуждающего выражения лица напротив ему не хватало. — Я серьёзно, аль-Хайтам. Расскажи об этом Тигнари, у которого Кавех в последнее время засиживается до поздней ночи, лишь бы не идти домой. Больше Сайно в тот день по поводу этого не сказал ни слова. Ожидаемо, с его-то нелюбовью к влезанию в чужие разборки. Аль-Хайтаму, впрочем, ничего больше не требовалось. Догадка, что друг имел в виду, пришла быстро. Всё-таки он был прав, когда решил, что странным со стороны Кавеха было оставлять записку на столе. Кавех до этого не оставлял записок примерно никогда. Да, в последнее время он был чуть более дёрганым, но это легко списывалось на работу над новым проектом. Как думал аль-Хайтам. И, даже если Кавех ни разу не рассказал о нём ничего интересного, как обычно, аль-Хайтам всё равно никак не мог подумать, что, вместо встреч с клиентом, Кавех сбегал к Тигнари. И не только туда, а ещё и на лавочки в городе, в ресторан за счёт Нилу, в какую-то глушь с путешественником. Да в последнее время Кавех вообще делал всё возможное, чтобы избегать аль-Хайтама. Не открыто — нет. Он не сбегал демонстративно из комнаты, не отказывался от разговоров и не устраивал сцен. Всё выглядело почти буднично. Но в этом было что-то натянутое, искусственное. Он стал чаще находить дела вне поля зрения аль-Хайтама. Мог целыми днями пропадать в ванной, даже ночуя там якобы «ради вдохновения». А когда их всё же сталкивало под одной крышей, Кавех был сдержан до холодности. Он улыбался, но взгляд оставался отстранённым, проходящим сквозь. Отвечал, но коротко, без обычной экспрессии. И каждый раз держал дистанцию, не подпуская ближе, чем считал безопасным. С каких пор всё началось? С вечера, когда между ними внезапно завязался разговор — тонкий, зыбкий, почти случайный — о вещах, которые они обычно обходили стороной. О чувствах. О связях. Об отношениях. Особого повода не было. Неспешный диалог, ни к чему не обязывающие фразы. И вдруг — эта реплика. Брошенная аль-Хайтамом между прочим, невзначай: — Есть один человек, который мне нравится. Тишина после этого прозвучала почти физически. Кавех замер. Он попытался сделать вид, что продолжил слушать, но аль-Хайтам всё видел. Он запомнил это выражение лица до мельчайшей детали. В нём было сразу всё: резкая боль; тихое, почти неосознанное разочарование; и что-то ещё — тонкое, сложное, не поддающееся описанию. Из глубины, из самого нутра. Слишком сильное, чтобы сказать об этом вслух. Слишком обнажённое. Кавех не ответил тогда ничего. Просто кивнул, отвернулся чуть быстрее, чем требовала ситуация, и разговор мгновенно угас, как будто ничего не произошло. Но с того дня всё изменилось. И записка на столе смутила, да. Потому что Кавех точно должен был крикнуть о том, что куда-то собрался и что-то взял. И плевал он, что аль-Хайтам мог спать или сидеть в наушниках. Кавех делал так всегда. «Я забрал твои ключи. Вернусь нескоро. Потом верни мои мне на стол. Я всё утро их искал, пока не вспомнил, что ты подонок». Заодно кривым почерком в спешке Кавех расписал некоторые подробности своего отъезда. О том, что некая добрая оперная певица, восхищённая его работами, попросила приехать его в Ли Юэ. Сцена. Кавех уехал из-за одной только оперной сцены, которую она попросила сделать, пообещав предоставить абсолютно все блага на время работы. Да, совершенно не в духе Кавеха было не пойти и орами о пропаже разбудить аль-Хайтама, а молча оставить записку и вытащить его ключи из кармана куртки. Ладно. Аль-Хайтаму следовало обращать побольше внимания на явные признаки того, что не всё в порядке. Возможно, его границы реальности просто размылись, когда Кавеха стало слишком много в жизни. Настолько, что слово «слишком» даже близко не отражало всю суть и чувства, испытуемые им при мыслях об этом. Жаль только, что осознание и принятие затянулись надолго. Аль-Хайтам месяцами наблюдал за Кавехом в академии, периодически вступал с ним в словесные перепалки, иногда обсуждал что-то отдалённое на слоях сарказма и иронии. За этим пошли годы, тяжёлая жизненная ситуация Кавеха, любезное предложение аль-Хайтама помочь и многое, многое, многое… Всё больше вещей Кавеха было разбросано по всей квартире. Сильнее аль-Хайтам привыкал к тому, что теперь живёт не один. И, чем дальше, тем крепче они становились связаны. Даже в бытовых мелочах. Например, аль-Хайтам давно привык по утрам готовить две чашки кофе вместо одной. Потому что сам Кавех готовит отвратительный кофе. Но, если не зарядится им, весь день будет ходить недовольный и сонный. Может, аль-Хайтам и говорил, что плевал на состояние соседа. Но в глубине души он всегда понимал, что делал это вовсе не по той причине, что в его «собственных интересах не выслушивать нытьё в течение дня».

***

Да и лучше выслушивать нытьё, чем абсолютно ничего: это вспоминается аль-Хайтаму уже через две недели после отъезда Кавеха в Ли Юэ. Ни привет, ни пока, ни «я вытащил одежду из мойки, будь спокоен». Но аль-Хайтам не показывал своего беспокойства, наоборот. Он даже заранее знал, как похвастаться о последних событиях жизни Итэру. «Наконец-то Кавех снова уехал, и я могу нормально высыпаться. Так долго этого ждал». Аль-Хайтам, правда, проигнорировал недоуменный наклон головы Итэра и сощуренный взгляд, в котором читался немой вопрос. «Кого из нас ты пытаешься в этом убедить?». И Итэр был прав в подозрениях, которые даже Паймон понимала и без капли стыда могла озвучить вслух. Ведь «как же», всё-таки, «не по себе», — именно то, что подумал аль-Хайтам вскоре. Работа, дом, ужин, чтение книги, сон. Что не так, если это должно полностью его устраивать? От Кавеха не было ни вести. Иногда (чаще, чем можно подумать) взгляд аль-Хайтама вновь метался к записке, и руки сами тянулись за ней, чтобы в очередной раз перечитать уже запомнившиеся наизусть строчки. Кавех и раньше отправлялся в длительные поездки или экспедиции, в этом не было ничего необычного. Но каждый раз, когда так происходило, аль-Хайтам себе места не мог найти. Потому что привык к творческому беспорядку, который оставлял сосед. К его крикам, ругани, горящему взгляду. Привык к Кавеху. Но ему оставалось только ждать. Представлять голос Кавеха, его запах, следы в квартире. Ждать и скучать.

***

Возвращение Кавеха прошло… менее сказочно и красиво, чем можно было вообразить в томительном ожидании. А именно: аль-Хайтам нашёл его в таверне, изрядно пьяным, оставил приличную сумму денег — оплатил счёт — и буквально под руку повёл к выходу. — Что, не повезло с работой в Ли Юэ? — сразу спросил аль-Хайтам, перекинув одну из рук Кавеха себе на плечо. — Почему ты решил напиться ещё до того, как занёс домой вещи? Если бы не Тигнари, я мог даже не узнать о твоём возвращении. — Аль-Хайтам, — простонал Кавех страдательно, схватившись за разболевшуюся от алкоголя голову. — Меня не было две недели, и первое, что ты делаешь по возвращении — начинаешь читать нотации. Отвали от меня. — Когда сможешь переставлять ноги самостоятельно, тогда и поговоришь мне тут, — аль-Хайтам, тем не менее, вздохнул. Слишком тяжело для человека, которого не волновало происходящее. — Ещё и пил, как в последний раз. Настолько всё плохо? — Не твоё дело, — Кавех огрызнулся. — Моё. Вся твоя работа — моё дело, пока ты живёшь в моём доме и не платишь за это мору. — Архонты… Кавех раздражённо хмыкнул и, путаясь в движениях, потянулся за чем-то в карман. Скоро он вытянул оттуда мешочек со звонким наполнением и недовольно бросил его в аль-Хайтама. — Подавись ты ей! На, забирай. Это всё, что я заработал за прошедшие дни. И, прошу, просто отстань. Я не хочу с тобой разговаривать. — Почему же? — Ты… ты! — Кавех от подкатившего возмущения аж проникся дрожью. — По кочану, ясно? Он хотел звучать угрожающе, чтобы от него отстали, но это не сработало. По иронии судьбы, именно в тот момент Кавех запутался в собственных ногах, пошатнулся и упал. Прямо в объятия аль-Хайтама. «Какой холодный», — заметил аль-Хайтам, прижав к себе Кавеха. Он тут же подумал снять накидку и отдать её промёрзшему до костей соседу, но оказался перебит. Внезапным ударом кулаком в грудь и злостью, которая возникла в Кавехе словно из ниоткуда. — Почему?! Почему ты меня не любишь, аль-Хайтам? — спросил он слишком неожиданно. Аль-Хайтам на мгновение выпал из реальности. — Что? — его хватило лишь на одно короткое слово. — Кто она — твоя любовь? Скажи честно, она красивее? Спокойнее? Не раздражает тебя по пустякам, да? — Кавех, прислушайся к себе. Ты пьян. Но Кавех не прислушался. — Или, может, она способна дать тебе то, чего не могу я? И, поддавшись порыву страсти и уверенности, таких недостающих в трезвости, Кавех прикоснулся к лицу аль-Хайтама. Он прикрыл глаза, сильно сократил расстояние между ними и надул губы, готовясь к тому, что собирался сделать. Но аль-Хайтам быстро сообразил, что к чему. Он резко, грубо прервал Кавеха, оттолкнув, и отвернулся. — Как я и думал. Оставь меня в покое, аль-Хайтам. Я всё равно тебе не нужен. Позволь мне просто вернуться в таверну и дальше наслаждаться хотя бы выпивкой, — попросил, практически взмолил Кавех. — Я не позволю себе ничего с тобой сделать, пока ты в таком состоянии, Кавех. Я не собираюсь пользоваться тобой. И отпускать обратно в таверну — тоже. Ты еле стоишь на ногах. — Всё с тобой понятно, — хмыкнул Кавех, задрав голову. В этом простом действии пряталась попытка сокрытия слёз. — Можем обсудить, что конкретно тебе понятно, завтра с утра. Когда ты протрезвеешь и будешь способен отвечать за свои слова. И больше за дорогу до дома Кавех полноценно не сказал ни слова. Только бормотал себе под нос что-то еле разборчиво, про «разбитое сердце» и жизнь, которая больше «не имеет смысла».

***

На следующий день аль-Хайтам специально проснулся как можно раньше. Он достал для Кавеха лекарственные травы, помогающие при похмельной головной боли, и собрался приготовить лёгкий суп. Но, к сожалению, обнаружил недостаток некоторых ингредиентов. Он вышел до базара буквально ненадолго, однако по возвращении стал свидетелем картины, напрочь отбившей нужду готовить. Кавех, уже проснувшийся и вполне бодрый, очень нервно носился по всему дому и скидывал свои вещи в одну большую сумку. — Ты чего? — спросил аль-Хайтам, оставив пакет с продуктами на пороге. Кавех дёрнулся. Мехрак рядом с ним, помогавший в сборе вещей, — тоже. — Ничего, — ответил он глухо, даже не попытавшись наладить зрительный контакт. — Я съезжаю. — Куда? — Не твоё дело. Кавех схватил очередной шмат одежды и попытался впихнуть его в до краёв набитую сумку. Аль-Хайтам, не выдержавший этой сцены, подошёл к нему почти вплотную и перехватил за запястья. — Кавех. Куда ты съезжаешь? — повторил он вопрос спокойным, размеренным голосом. Это, должно быть, подействовало отрезвляюще, потому что Кавех выдохнул. — Пока не знаю, — он дал честный ответ. — И зачем? Повисло молчание. Громкое, наполненное, говорящее само за себя. Кавех покачал головой, ослабил и отпустил хватку на сумке. — Я помню вчерашний разговор. — Отлично, — аль-Хайтам лишь кивнул. — Значит, мы можем продолжить его с момента, на котором закончили? — Что здесь продолжать?! Ты вполне ясно дал мне всё понять! — Чем? Отказом пользоваться твоим беззащитным состоянием для удовлетворения собственных желаний? — Да тем, что! Тем, что!.. Погоди-ка. Что? «Собственных желаний»? Аль-Хайтам очень глубоко вздохнул. — Каких таких «желаний»? Что ты имеешь в виду? Вместо ответа аль-Хайтам резко, но без грубости дёрнул Кавеха на себя. Почти инстинктивно, как будто тело само решило, куда и как должно встать. Они остановились. Точь-в-точь, как вчера, в считанных сантиметрах друг от друга. Лица застыли на одной линии. Критически близко. Глаза Кавеха расширились. Пару долгих секунд он просто смотрел — не дыша, не шевелясь, не моргая. В груди что-то ёкнуло, растеклось горячим и тревожным. И вдруг — очнувшись от наваждения — он дёрнулся, резко, хаотично. Молниеносно вывернулся из рук аль-Хайтама и отпрянул назад, как обожжённый. Дыхание сбилось. Глаза, растерянные, метались, избегая взгляда собеседника. — Ты… — начал было он, но осёкся. И только комок в горле выдал, насколько громко кричали его мысли. Аль-Хайтам не шелохнулся. Его лицо оставалось непоколебимым, но в глазах мелькнуло нечто неуловимое. — Что ты делаешь?! — Кавех вспыхнул, голос его сорвался с привычной интонации. — Аль-Хайтам, ты нормально разговаривать разучился? Что только что было?! — Вот видишь. Теперь ты не хочешь этого. А что было бы вчера, поддайся я под твои чары? — Не хочу?! Да я всю жизнь только об этом и мечтаю, придурок! Как ты можешь говорить такое? В голосе зазвенела обида. Настоящая, глубокая — та, что копилась годами, скрытая под сарказмом, упрямством и бесконечными ссорами. Аль-Хайтам вскинул бровь, но в его взгляде не было ни капли насмешки — только искреннее удивление. — Да ну? — произнёс он негромко. Но Кавех уже не ответил словами. Он шагнул вперёд и в этот раз стал тем, кто сократил расстояние. Его рука легла на плечо аль-Хайтама, дрожащая, но твёрдая, а потом скользнула к его щеке, и… Он поцеловал его. Без предупреждения, без разгона — просто отдался порыву, которому аль-Хайтам не смог подчиниться минутой ранее. Поцелуй вышел сбивчивым, горячим, нетерпеливым. Аль-Хайтам откликнулся мгновенно. Словно всё это время ждал только разрешения. Он вцепился в Кавеха — крепко, без остатка. Руки сомкнулись на его талии, притягивая ближе, к себе, в себя. Поцелуй затянулся. А потом… всё закончилось. Не резко, а постепенно — дыхание, прикосновения, взгляд. Они отстранились друг от друга. Кавех сглотнул, поправил выбившуюся прядь волос и наконец заговорил чуть охрипшим голосом: — И всё же… Какой он, тот человек, что тебе нравится? Вопрос вырвался прежде, чем он успел его обдумать. Абсурдно. Смешно. Глупо. Он осмелился поднять подбородок. Аль-Хайтам смотрел на него. Жадно, пристально, с тем вниманием, которое всегда прятал за отстранённостью и сухими фразами. Он замер на дрожащих губах, которые Кавех прикусывал от волнения. На волосах, чуть взъерошенных. И каждую деталь фиксировал в памяти навечно. — Этот человек, — начал он, голос звучал ниже обычного, почти ласково, — сейчас стоит передо мной и задаёт самый глупый вопрос в своей жизни, Кавех. Кавех моргнул. Лоб чуть сморщился, как перед вспышкой боли. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, с трудом веря услышанному. — Второй глупый вопрос. Есть хоть одна причина мне быть несерьёзным? Кавех не знал, что сказать. Слова путались, чувства толкались внутри грудной клетки, и всё было слишком громким, слишком близким, слишком настоящим. Он только выдохнул — длинно, сдавленно, отпуская всё, что давило на него до этого. И уткнулся носом в плечо аль-Хайтама. — Я места себе не находил эти две недели. Всё пытался отвлечься, погрузиться с головой в работу, лишь бы не думать… а потом, когда приехал, сорвался. Напился, потому что перенервничал перед встречей с тобой. Думал, вдруг вы уже начали встречаться… — Я бы хотел начать встречаться с тобой, если ты не против. — Да как я могу быть против?! — Да или нет, Кавех? — Сам задаёшь глупые вопросы, а ещё меня этим попрекаешь, — уголки губ Кавеха приподнялись, — да, да и ещё раз да. Слова были произнесены без колебаний, твёрдо, искренне. И именно в этот момент что-то внутри аль-Хайтама расслабилось. Он обнял Кавеха крепче. Прижал к себе, теперь не желая отпускать ни на секунду. Кавех обвил его руками в ответ. И мир будто бы стал тише. Иногда, подумал аль-Хайтам, разлука действительно идёт на пользу. Она напоминает, кто ты без другого — и кем ты хочешь быть с ним. Где-то на задворках сознания мелькнула неожиданная мысль, и он даже позволил себе усмехнуться, зарывшись лицом в волосы Кавеха: Сайно и Тигнари будут довольны.