Твоими молитвами

      Судьба всего мира в его руках. Этих руках, которые Петя целует, стоя на коленях. Они до сих пор пахнут кровью. Чёрно-алой, густой. Терпкий запах металла заполняет ноздри. Проникает глубже и достигает горла. Петя сглатывает этот запах вместе с поцелуями. Покоится на этих ладонях и с них же ест.       Пропуская распятие, новый сын не возвышается над раскаленной Голгофой. Только над рабом божьим Петром. Сидит на скрипучем старом стуле, бережно хранит целостность своих запястий, пяток и хорошего куска древесины.       Материализовавшийся лет двадцать назад новым Иисусом в районе Чертаново — трепетно-долгожданный первенец. В квартире, тлеющей бедностью, что была похожа на ясли Христовы без толики преувеличения, явился Антихристом, которому ещё до рождения была уготована честь привести мир к правильному хаосу; план в действие.       Петру давно был известен исход. Он не раз представлял тяжелое тёмно-багряное небо, ревущее молниями, и почву, что сухо трещит неземным громом и разъезжается под его ногами глубокими трещинами. Так писала Библия и почти так обещал ему в самое ушко Демьян. Петя хотел бы сорваться вниз. Потерять равновесие будто случайно. Отскочить ненужным старым мячиком от стены. Разбить голову об острые камни и поломать каждую кость минимум в трёх местах. Ведь Бог давно отвернулся от заблудившегося в неиссякаемых пороках мира и уже создаёт другой. Где-то как можно дальше от неидеального шара, надоевшего и неоправдавшего себя сплюснутого сфероида, предательски проседающего в полюсах. Он зажигает на небе звёзды, одну за другой, пока каждый человек на земле из своей маленькой убогой кухни не сможет прочитать короткие белые стихи о его разочаровании.       Значит, нечего терять.       Петя поднимает глаза. Мысли Демьяна праздно плывут над бескрайними океанами, глубокими морями, огибают самые высокие точки вселенной и спускаются в самые низшие. Проекция принадлежащего ему мира мерещится под его веками и заставляет тонкую кожу, накрывающую зрачки, вздрагивать от масштаба представляющихся картин. Святые и грешники, по дурости отдавшие свои души за пачку дешёвых сигарет, собираются на бал в его честь. Сбиваются с ног и толпятся. Ломают кисти в попытках подняться с земли.       Пальцы Демьяна безвольные. В то время, как Пётр желает чувствовать своего нового Бога. Неправильного и беспощадного. Убедиться в его существовании. Закрепить знания. На короткую секунду с детской непосредственностью забыть о своей участи божьего агнца или наоборот самовольно, с болезненным удовольствием, что давит на пыльные брюки где-то в районе паха, преклонить перед палачом голову и пальцами указать на то место, куда должен войти топор. Поэтому снова целует. Почти не касаясь. Не хочет тревожить настолько могущественное существо своими липкими губами. Существо самое значимое; сильнее по духу от любого хоть тысячелетнего тибетского монаха, засушенного на ярком солнце и обивающего плоское лысое темечко о пороги великого храма. От любого праведного старца сильнее, что под рясой пахнет тяжестью повторяющихся монастырских будней, побелкой и припрятанной бутылкой кагора.       Петя влажно трогает сухую кожу на костяшках. Пальцы наполняются силой под прилежными губами и Демьян открывает глаза. Его взгляд падает. Падает долго, как будто с высокой скалы — настолько низко припал Петя к его ногам.       Демьян берет в пальцы чужой подбородок. Сжимает его, больно давит на челюсть. Поднимает высоко, чтобы Петю хотя бы стало заметно со дна.       — Я специально для тебя жгу свечи. Тебе нравится?       Повернуть голову не получается, так что яркие размытые огоньки взгляд Пети ловит лишь боковым зрением. Один за другим они вспыхивают на тонких оранжевых основаниях и тяжело капают на пол церковным воском, но глаза Демьяна намного красивее. От них невозможно оторваться.       Отлученный от церкви. Потерянный и одинокий. Преданный Богом и Богом найденный. От мутных глаз Пети отсвечивают крохотные искорки, а глаза Демьяна горят огнём.       Петя не чувствует боли, хотя пальцы на подбородке, словно тиски, сжимаются крепче. Зато чувствует стучащий в чужих пальцах пульс. Неистовством наполняемые светлые глаза смотрят сверху и чуть шире расходятся ноздри в предвкушении.       Он не говорит о своих планах, он транслирует их прямо в черепную коробку, что держит в руках.       Петру сложно стерпеть мысли Антихриста, он слегка ведёт подбородком, жмурит веки, пытается прогнать их, стереть. Двигает нервно плечом и цепляется за брюки Демьяна. Тот своим тихим смехом делает только хуже. Петя, словно пойманная на ржавый крючок рыба, бьётся в бесполезных исканиях, просится назад в реку. Но река горит библейским огнём и от чешуи вмиг ничего не остаётся. Трудно быть рыбой, но жизнь вообще трудна, поэтому Петя сам душится крючком, языком подталкивая его к нёбу. Слеза трогает уголок жмурящегося глаза и срывается вниз. Теряется в слегка рыжеватой щетине, будто Пете больше не больно.       Его подбородок тянут выше. Время подсекать. Но вместо этого влажная соленая кожа находит на себе дыхание. Оно моментально сушит проложенные слезами тропы. А чужие губы окончательно их стирают. Демьян почти каится, почти извиняется.       И Петя чувствует лишь благодарность. Не дал сгинуть рыбой, а значит любит. Так, как прежний Бог никогда не любил.       Сухие губы тянутся к лицу Антихриста. Самонадеянно и наивно.       Демьян снова смеётся. Гладит Петра по волосам, прихлопывая, будто его любимая собачка сделала что-то глупое или забавное.       Пара коротких выстрелов из строительного пистолета вместо неэффективных кривых гвоздей, которым, чтобы подействовать, нужен молот; и уже распинают Петра. Обездвиживают и целятся промеж глаз. Пощёчиной разбивают алеющее лицо на атомы, но не проходит и секунды, как оно, игнорируя законы физики, вновь осунувшееся и усталое, поднимается подбородком к катализатору и вызывающе просит ещё. Подставляет вторую щеку.       Пётр, как и мечтал, бьётся о камни. Рассеченная кожа проявляется кровью на разбитых губах.       Между пальцами, что треморно дрожат, он давит пуговицу на брюках Демьяна, оглушающе звучно тянет молнию и спускает вниз полоску ткани. По его виску блеском струится испарина. Когда он стал таким? Когда перестал бороться?       Когда впервые заглянул в голубые глаза.       Когда неуверенный в правильности своего решения трогательный парень заискивающе смотрел на него в поисках ответов.       Когда почти слепящий утренним солнцем луч скользил по молочному лицу и заставлял в золоте гореть нежно-вьющиеся волосы.       Когда Пётр ещё не знал, что причиной до смешного метафорического в Библии, но такого реального в нашей современности конца света, станет его новый прихожанин.       Когда Демьян сам этого не знал.       Капающий воск хочет заменить метроном. Отстукивает ритм, но Пётр даже не думает слушаться. Слушает только ладонь, что ощутимо давит на его затылок. Демьян закидывает голову к потолку, на котором ранеными белыми лебедями танцуют тени. Его губы едва тянет улыбка. Хочется засмеяться. И он тихо смеётся, впутываясь пальцами в короткие волосы Петра. Самый подходящий момент смеяться над Богом, когда дрожащий и набожный, за несколькими днями бывший священник берёт ртом плоть Антихриста.       Демьян чувствует себя чем-то бóльшим. Сияющим рубином в ультрафиолете, звенящим ядовитым фосфором в кромешной темноте, самой яркой звездой, мерцающим маяком на жестоком небе, отправной и конечной точкой летоисчисления.       Черепная коробка — чёрный ящик, навсегда утративший свою духовность в этой комнате, заполняет пространство вокруг белым шумом. Петя давится разрывающим стенки горла чужим превосходством. Ему горько и сладко. Ему грустно и радостно.       Соль пачкает уголки губ и густо затекает в свежие трещины. Пётр чувствует Демьяна, присваивает себе и с триумфальным благоговением различает откровения на своём языке; одно за другим.       — Что, Петь? Больше не страшно?       Петру кажется, что он уже видел это лицо. Когда-то очень давно, на одной из икон, что висела в его комнате, неаккуратно приклеенная к потрёпанным обоям куском скотча. Неизвестный святой смотрел так же добро, так же ласково. Грел ощущением тревожного спокойствия, зыбкой защищённости, что существовала хотя бы в пределах этих стен, куда подросток каждый вечер заносил на своем лице всё новые ссадины. Бросал в угол хлюпающий жидкой грязью рюкзак и прятал горящее лицо в окрашенную старостью серую ткань наволочки.       На кончиках пальцев Демьяна собрана вся нежность мира. Так обманчиво кажется Пете, когда Антихрист вытирает любовь с его глянцево-грешных полуоткрытых губ.