Unholy

Цветные кляксы вспыхивают и гаснут, мягко перетекая из лампочки в лампочку по проводу, местами перемотанному изолентой. Всполохи скользят по стенам и потолку тесной кухоньки, скользят по холодильнику, усыпанному разноцветными магнитиками, скользят по столу и балансирующими на краю картонными коробками. Те опасно подпрыгивают и стремятся сорваться вниз, удерживаемые лишь остатками пиццы внутри. Сам стол трясётся и ритмично бьётся торцом в стену, надрывно скрипя и шатаясь. Он повидал на своём веку всякое, но не был предназначен выдерживать внезапные вспышки болезненной страсти своего хозяина. Полумрак, нарушаемый лишь светом оставшейся с Нового года гирлянды, заброшенной на карниз над окном, жар любимого тела под руками и сорванные просящие всхлипы, больше похожие на скулёж, делают всё происходящее каким-то нереальным, будто всё происходит с кем-то другим. Не верится, что эти дрожащие стоны вырываются из твоего горла, а эта раскалённая ртуть струится именно по твоим венам. Возможно, тому виной слишком крепкий алкоголь, а возможно — сладкая запретность происходящего. Весь мир, бескрайне огромный мир вокруг сжимается до пространства этой крохотной кухни, на которой два человека с трудом могут разойтись, не задев друг друга. Видимо, поэтому они сейчас так плотно притиснуты друг к другу, так отчаянно цепляются немеющими пальцами за тела друг друга, пьянея всё больше от яда, что перетекает изо рта в рот. Чонгук запрокидывает голову, распахивает мокрые зацелованные губы и хватает ими горячий пересушенный воздух квартиры. Подбородок слегка саднит от натёршей его щетины. Чон обнимает широкие плечи напротив, перекинув через них одну руку, а другой упирается в столешницу позади себя, чтобы откинуться сильнее и толкнуться навстречу. Тэхён подхватывает его под бёдра и закидывает себе на талию. Чонгук скрещивает лодыжки за его спиной и прижимает коленки к бокам — они дрожат так отчаянно, что эту дрожь унять почти невозможно. Горячий поцелуй обжигает нежную шею. Чонгук слегка ёжится от побежавших на всему телу мурашек и одновременно тянется за мягкими губами, потираясь щекой о колючую щёку хёна. Тэхён верно понимает намёк и снова припадает ртом к пульсирующей на шее жилке, скользя по ней языком. Чонгук выстанывает с придыханием в ответ на толчки внутрь себя. В уголках глаз собирается предательская влага. Из-за неё яркие всполохи размываются, и Чон ощущает себя будто внутри гигантского калейдоскопа. Ему сейчас слишком хорошо, чтобы всё происходящее было правдой. Все горькие, приземляющие его мысли остались на задворках разума. Сейчас важны были только руки Тэхёна, губы Тэхёна, сам Тэхён, сладко имеющий его на столе собственной кухни. Где-то там, на кафельном полу, бесформенной массой валялась белоснежная и идеально выглаженная рубашка, в которой несколькими часами ранее Чонгук пожимал руку главному поставщику их фирмы. Где-то там, в коридоре, на пыльном коврике, остался пошитый на заказ, индивидуально по его фигуре, костюм, в котором Чонгук вёл переговоры с начальниками отделов и утверждал бюджет на текущий год. По углам остались разбросанными начищенные до зеркального блеска туфли, мягкие, как объятия любимой женщины, из кожи высшего качества. А их хозяин, которого полушутя коллеги и знакомые называли "железный Чон", бесстрастный, безупречный, холодный, как робот, с вечно прямой как палка спиной, тот самый Чон Чонгук, сын маминой подруги, первый и идеальный во всём, золотой мальчик своей семьи... Тот самый Чон Чонгук сейчас умирал в руках Ким Тэхёна в его старой, убитой квартирке на окраине города. В руках, покрытых намертво въевшимися следами солидола, с вечно чёрными ногтями. В руках автомеханика, собиравшего движок его машины, лаково-чёрной Ауди-ТТ, на которую он сам не заработал бы своим трудом и за две жизни. Ох, видела бы сейчас Чонгука его мать. Своего отличника учёбы, работы и спорта, которым хвасталась перед всеми своими подругами. Видела бы, как покорно и просяще он раздвигает ноги, как кусает губы и умоляет брать его жёстче... Хорошо, что никогда она этого не увидит. Вряд ли этот диссонанс выдержит её сердце. Видел бы Чонгука его отец. Видел бы, как старший сын, гордость и неприступная скала, на полголовы выше его самого и шире в плечах, за которым сворачивали головы чуть ли не все девушки, когда тот просто шёл по улице, размазывается щекой по стене, позволяет заламывать себе руки и закатывает глаза, пока его безжалостно дерут в задницу, награждая за исступлённые стоны унизительными шлепками... Но он не узнает этого. Незачем ему знать эту сторону своего Чонгук-и. Видел бы Чонгука его младший брат, студент-второкурсник, из кожи вон лезущий, чтобы стать достойным любимого хёна. Достойным того, на кого буквально молился, просиживая драгоценные дни своей молодости за дополнительными занятиями и убивая здоровье на занятиях таэквондо, на кого смотрел снизу вверх и до смешного копировал даже в мелочах типа манеры подворачивать рукава или движения, которым Чонгук уточнял время на своём хронометре. Ох, вряд ли бы он захотел копировать то, как его хён, стирая колени до синяков, сосал член Тэхёна, сминая в ладонях его задницу, и по-кошачьи довольно урчал, пока его, с членом во рту, гладили по щекам и волосам и толкали в затылок, понуждая брать глубже, а сам Чонгук смотрел снизу вверх так преданно, будто эти поглаживания — самая дорогая для него награда, выше всех данов и поясов. Не узнает. Пусть и дальше пребывает в счастливом неведении. Как вообще произошло, что пересеклись нити судеб упакованного отличника и раздолбая-автомеханика? Почему Чонгук просто не уехал из мастерской, заплатив за полностью пересобранный движок, в свой сверкающий идеальный мир, и не забыл лица волоокого рукастого парня с широким белым шрамом на коротко стриженной, почти бритой голове? Вряд ли бы сам Чонгук смог бы внятно ответить на этот вопрос. А почему вообще влюбляются люди? Наверное потому, что находят в своих возлюбленных то, чего не находят во всех других. Ким Тэхён, простой рабочий человек, в своём заляпанном маслом и мазутом синем комбинезоне и клетчатой рубахе с лихо закатанными рукавами, в кепке задом наперёд, стоял тогда перед выхолощенным, с иголочки одетым и до блеска отдраенным выходцем из богатой семьи, вытирал покрытые химической грязью и мозолями руки захватанной тряпкой, пока менеджер принимал оплату и подписывал нужные бумажки, и смотрел... Он смотрел на Чонгука свысока, с бесконечной насмешкой в асимметричных глазах. Свысока. Он. Простой механик на него, любимца и баловня судьбы, идеального во всём. В его глазах не было ни страха, ни зависти, ни раболепия. Только бесконечная насмешка. На Чонгука впервые смотрели так. И с тех пор Чонгук ездил только в эту мастерскую. Он задавал Тэхёну вопросы, даже самые глупые, пока тот по самые уши зарывался под капот его машины или ковырялся под её брюхом. Он разговаривал с ним просто обо всём подряд — о новостях, о погоде, о футболе, о том, где подают самый вкусный самгёпсаль, о том, как на капоте его дорогущей машины греются кошки холодными ночами... Ким терпеливо отвечал ему, а порой и сам втягивался в разговор. Однажды они не на шутку поспорили на тему корейского возрастного исчисления. Тэхён заявлял о том, что нужно переходить на международную систему и считать возраст от рождения, чтобы не было путаницы, тогда как Чонгук с жаром отстаивал традиции и утверждал, что всё нужно оставить как есть. Они тогда даже перешли на крик, чем перепугали персонал мастерской, и успокоились только тогда, когда на их вопли прибежал всклокоченный менеджер. А потом Чон неожиданно для себя пригласил механика на защиту пояса своего младшего брата. Тэхён тогда усмехнулся и язвительно заметил, что лучше бы Чонгук пригласил его куда-нибудь, где симпатичные студентки в коротких юбочках будут скакать с помпонами и вопить всякие кричалки, а не туда, где будут махать ногами злые потные мужики. Чонгук тогда растерялся и просто стоял и смотрел на Тэхёна, беззвучно шевеля губами и не зная, что сказать. Ким даже пожалел, что раскрыл рот — настолько потерянным и несчастным выглядел его постоянный клиент, — и как бы нехотя согласился, что посмотреть на ногомашество, в принципе, тоже неплохо. Всё мероприятие они просидели, притиснутые боками друг к другу — народу было, что яблоку негде упасть. Чонгук благополучно прохлопал выступление брата, смотря на всё стеклянными глазами и думая лишь о запахе тэхёновой кожи и о том, какой звук будет, если провести рукой по этому ёжику волос на голове. Чон дышал через раз и не смел лишний раз двинуться, тогда как Тэхён не на шутку втянулся в процесс. Лишь по тому, как Ким с чувством хлопнул его по колену в приступе восторга, он понял, что его донсэн успешно защитил красно-чёрный пояс. Чонгук потом подвёз Тэхёна до его дома на окраине. Это был тихий, несколько угрюмый спальный район, утыканный многоэтажками, слепо таращившимися в темноту хаотично разбросанными светящимися окнами. Застройка настолько плотная, что между домами едва находилось место редким чахлым деревцам, а с соседями из домов напротив можно было общаться через балкон, даже не повышая голоса. В салоне своей машины Чонгук впервые поцеловал Тэхёна. Сам. Он ожидал в ответ на свой порыв чего угодно — пощёчины, кулака в лицо, ругани и криков, но не мог и дальше не делать ничего — запах Тэхёна сводил его с ума, его губы заставляли неосознанно разгрызать до крови собственные, а от звука голоса позорно сводило и без того ватные колени. А Тэхён... Не оттолкнул его. Чонгук откинул сиденья, вырубил свет в салоне, и они с Тэхёном рухнули в объятиях друг друга в бездонную пропасть. Чона будто по самые уши затопило тёплым молоком. Ему до сих пор снятся поцелуи Тэхёна в тот самый первый их раз. Он и помыслить не мог, что грубоватый и строптивый механик умеет так целовать. Что умеет касаться так властно и собственнически. Чонгук обнимал его за шею и шорхал пальцами по коротко стриженным волосам, сплетался с ним языками и прощался с рассудком. Тэхён пьянил. Тэхён плавил. Тэхён ломал его в мелкую крошку. Его, идеального, несгибаемого, неприступного Чон Чонгука. Он заставил его сделать первый шаг и позорно предложить ему себя. Чон первый опустился на колени, чтобы удовлетворить его своим ртом — тогда же, в машине. Стоны Тэхёна, тихие и будто им самим подавляемые, вливались в уши раскалённым свинцом, а большая, огрубевшая от работы рука вплелась в вихры и толкала в затылок. Ким Тэхён отымел его в рот и кончил в горло. Его сперма стекала по губам Чонгука, и Тэхён размазывал её большим пальцем, пока Чон торопливо дрочил себе, а из его глаз катились слёзы непонятного происхождения. Чонгук позорно спустил себе в руку, когда Ким, не побрезговав, поцеловал его в дрожащие губы. Поцеловал, пока отпрыск богатой семьи трясся перед ним, как жалкая, мокрая, похотливая маленькая сучка. Автомеханик стал маленькой тайной Чонгука. Его собственная страсть к нему стала единственной пробоиной в его броне внешней самоуверенности и железобетонной непробиваемости. Тем небольшим пороком, которого ему так не хватало. Чонгук никогда не курил — недостойно это спортсмена и лучшего ученика, а впоследствии и студента престижного вуза. Никогда до сих пор. Первую в своей жизни затяжку он сделал, лёжа головой на животе между ног Тэхёна на узком продавленном диване. На фоне по телеку стрекотал какой-то сериал, а Ким по его просьбе приложил свои пальцы с зажатым между ними фильтром к его губам. Дым был горький, крепкий, он густо оседал во рту и сушил изнутри, но Чонгуку казалось, что так он прикасается к любимому хёну там, куда не достанет рука. Тэхён никогда не давал ему сделать больше одной затяжки и хлестал по рукам, если донсэн тянулся к нему повторно. Докуривал сигарету сам, держал другой рукой лежащую на его животе голову Чонгука под подбородком и гладил большим пальцем по щеке. В такие вечера Чонгуку было так спокойно и тепло, как не было ни одного дня до сих пор. Чонгук не пил ничего крепче вина, и то по большим поводам и праздникам. Он морщил нос, глядя на друзей и однокашников, которые после пьянок посреди рабочей недели выползали на бровях и блевали под кусты и в урны. Настоящую водку он попробовал... да. Изо рта Тэхёна. Настоящую, неразбавленную, не саке и не соджу — сорокаградусную, адски холодную, но странно согревающую при попадании внутрь. Ещё одно тёмное пятнышко на белый плащ его безупречности. Тэхён не скупясь поливал этот плащ чернилами, пока имел его прямо на полу и заставлял кричать до сорванных связок. Знали бы его родные, что творит с Чонгуком его глупая любовь, на какое дно его утягивают черти, пляшущие в глазах Тэхёна — вцепились бы в него во все шесть рук, посадили бы в башню за рвом и частоколом, привязали бы дракона на входе, чтобы поливал огнём всё, что движется, чтобы уберечь своего "золотого мальчика" от пагубной страсти, спасти его душу и репутацию... Но Чонгук сам не желал своего "спасения". Нечастые, будто украденные у времени вечера с автомехаником стали сладким мёдом для его зачерствевшей души. Он предпочитал ужину в дорогом ресторане, куда Тэхёна он не смог затащить при всём желании, эти посиделки на кухне с пиццей с доставки, разговоры взахлёб, заливистый смех над тупыми шутками, крепкий алкоголь, грубые касания больших сильных рук, тягучие поцелуи, жаркие объятия... И секс на кухонном столе рядом с картонными коробками под всполохами цветной гирлянды. Звучные мокрые шлепки становятся отчётливей — Тэхён берёт его всё более остервенело, почти снимая с края столешницы и натягивая на себя. Чонгук шпорит его пятками, до боли сжимая занемевшими пальцами бритый затылок. Он бессовестно пьян — и от водки, и от Тэхёна. Он измученно ломает брови, чувствуя, как внизу живота крутит и горит. Он стонет и подвывает, крича в потолок от того, как ему хорошо. И пофигу, что на заднице отпечатался край стола, поясницу свело, а ступней он почти не чувствует. В момент, когда Тэхён кончает глубоко внутрь, Чонгука выгибает дугой, а всё тело пронзает сладкая мука. Ему хватает пары движений кулаком по собственному готовому взорваться члену, чтобы излиться на собственный живот. Чонгук крупно вздрагивает от толчков спермы наружу и валится спиной на стол в изнеможении, успев лишь упереться в него локтями. Почему же он, такой идеальный и безупречный, позволяет делать с собой всё это? Да потому, что эта маленькая порочность, которой он предаётся с Тэхёном, эта любовь, эта страсть заставляет его чувствовать себя по-настоящему живым. Не фарфоровой куклой на полке, которой все восхищаются и не смеют взять в руки, чтобы не сломать. Человеком. Живым. Чувствующим. И немного неправильным.