собачья челюсть, собачье сердце

стоило признать, что люди из германии обладали невероятным умением из всего извлекать выгоду для себя. все, что было у тех, то у них могло пригодится в хозяйстве. от использованных снарядов до жизни дитя. и всее в дом. для третьего рейха. только вот, один он, младший лейтенант чон, ни на что не годился. кореец, который родился в россии и до скрежета зубов воевавший за славу советского союза. цепная собака, полумертвая. два года, как мертвая цепная собака, а цапалась — ни дать, ни взять породистая шавка. цапать русский солдат умел. не всякий, конечно. этот без сомнений умел, даже без зубов. сколько гады даром тратили на него свои силы, изобретая все новые и новые пытки, казалось прямо уже фантазии не хватит. и вот, в расход не пустишь — такая вещь бесполезная, не нужна, хоть плачь. потому командованием лагеря было принято решение устранить эту шавку с белой репутации нацизма. Что же предки потом скажут? непобедимый рейх с мальчишкой не управился, не изломал всего, не раскрошил челюсть в прах, не выкрутил, как тряпку, не вывернул наизнанку. так пусть уж лучше ничего не знают, как не было этой непригодной вещички. своим мыслям чонгук посмеивался. словом, смеяться он не разучился, за что на левой сторонке рыла его, снизу виднелось огромное синее пятно с неглубокими царапинами и застывшей кровью. благо зубки остались, скалиться не стыдно. и мыслить здраво тоже не разучился. с неделю к нему никто не наведывался, стало быть, песенка солдата спета. час, день, неделя и поведут под белы рученьки и не пожалеют свинца. — грустно, друг мой гука, очень даже грустно, — говорил сам себе чон. как ни странно, жить ему по-прежнему хотелось. а какой скотине не хочется. ему бы в бой, ему хотелось, до смерти, кружечку деревенского козьего молока с коркой свежего хлеба, а может, чего и покрепче. хотелось взглянуть в глаза матери, которой пообещал вернуться. а еще хотелось в баню. самую настоящую, по-черному. чтобы хвоей пахло, деревом и дегтярным мылом. — интересно, а мама как? дров то, поди нет…как же она печь топить будет? я дурак, дурак… а потом решил вспомнить друзей, их которых наверняка в живых осталось человек пять, вспоминал первый автомат, первую боевую машину, экипаж, который не сберег. ничего он, выходит, в жизни и не сберег. тоска… железная дверь скрипнула — петли не смазывались давно. почему-то именно у этой двери, охранявшей одиночную камеру, немецкий педантизм исчезал раньше, чем о нем успевали вспомнить. чонгук не стал даже поднимать на вошедшего глаза, что там голову или сам. чести многовато. только прошипел, глядя в потолок с плесенью: — Что, сукины дети, русским духом пахнет, а? — наверное, не выглядел бы он, как кореец, можно было на лбу поставить печать «русский иван» — пахнет? Нет. — сказал, как отрезал немчура, — здесь только вонять очень, — голос был хриплым, говорил с жутким немецким акцентом. у чона дернулся уголок треснувших губ. давно он не слышал родную речь, да еще с таким ужасным диалектом. не пошевельнувшись, он ответил: — это ты специально ради меня русский выучил? тронут. польщен. чего надо? послышался вздох сожаления: — я жалеть, что ты не помнить о нашей…встреча. я думать, ярый не русский не забывать о мести. — немец прошёл к маленьком окошку, потирая нос белым платком. — а вы для меня все, собаки, на одно лицо. каждому бы глотку порвал и выбросил бы в канаву, а потом бы… договорить ему не дают. и гуку жаль, ибо обычно он развлекал себя тем, что сооружал в голове язвительные диалоги. жаль только, что его почти никто не понимал, столько красивых слов утонуло в холодных стенах! а тут такая удача… чона грубо вздергивают, заставляя сесть, и он лишь на мгновение встречает взгляд ледяных, до странности серых глаз немца, нет не немца, а корейца. точно, он таких же не перепутает. и жалко даже, тут они на разных берегах реки. не сдержав вскрика, когда кулак фашиста хорошенько прилетает ему куда-то в больную грудь, гук тяжело откидывается назад, прислоняясь к стене. и через секунду заходится кашлем — вряд ли это последствие какой-нибудь простуды. уверен, что ребра и грудная клетка превратились в одно синее нечто. немец, будем называть так, терпеливо дожидается, когда приступ пройдет, а затем резко протягивает к чонгуку руку. чон сжимается, прикрывая лицо и грудь, зная, что следующий удар может стоить ему жизни, его жалкой жизни. вот смеху-то! не сломленный солдат, почти десять раз отважившийся на побег, помер от кашля. вот же будет позор на его голову. но ладонь офицера змеей пробирается на затылок и больно сжимает светлые отросшие волосы, заставляя пленника поднять голову. тяжело дыша, с хрипами, чонгук всматривается в лицо немца, пробегает глазами по красивому лицу, идеально красивому, по гордо вздернутому подбородку. не годен он сюда, ему бы на сценах красоваться с таким, а потом взглядом скользит дальше и проваливается в острые глыбы льда. Его сердце пропускает несколько ударов, к горлу подкатывает ком, а в голове одно: «этот взгляд он не сможет не узнать. будь я полумертвый или полуслепой.» — аааа, — с жалким хрипом протягивает гук, — так это тебя я за гостеприимство благодарить должен. ну-ну…жаль, все-таки, что я тебя не приукрасил. ты чего, за своей порцией пришел? так извиняй, у меня сегодня не приемный день. ты завтра заходи. и товарищей своих приводи. я им лично всю свою биографию на морде лица нарисую. к удивлению чона, немчура кривит губы в улыбке. его и вправду забавляет манера поведения этого молодого русского солдата. — я много дней искать тебя. уже отчаялся. вы, русские, говорить, что тот, кто уметь ждать, тот получать лучшее, — с такой же змеиной улыбкой отвечает немец и облизывает верхнюю губу. для пущего эффекта, он сильнее сжал волосы лейтенанта, заставив того зашипеть. — мне чего, заплакать от умиления, что ли? — прохрипел чон. — плакать? русский солдат не уметь плакать. вы все можете только скулить…по-собачьи, — с этими словами офицер, наконец, выпустил чонгука и усмехнулся, услышав облегченный выдох, — а мне говорить, что ты не бояться боль. повернувшись к пленнику спиной, офицер брезгливым взглядом окинул обстановку. мрачно и холодно. штандартенфюрер отличался редкой, даже для немца, чистоплотностью, находиться здесь ему было почти невыносимо. поэтому, он решил поскорее завершить дела и вернуться к себе в кабинет. может позвать кого-то. — я не стать долго говорить. дело мое есть к тебе, русский. у нас есть четкий основания пристрелить тебя завтрай утром. однако, я думать, что от тебя есть польза, солдатик. я хотеть, чтобы ты тренировать моих курсантов. я не забыть твое мастерство на битва. я помнить твой танк. твоя задача показать нашим солдат маневры русских во время бой. я знать, что у вас есть свой тактика во время бой. наши танки есть лучше технически, но новобранцам нужен опыть. ты не умереть, как собака, — офицер презрительно хмыкает и складывает руки за спиной., — ты умереть, как хороший солдат. если выжить — работать с нами. я обещать тебе неплохое существование, — говоря это, немец стоял к чону спиной, уверенный в том, что его внимательно слушают. — что скажешь, солдат? немец, наконец, повернулся. да, этот храбрый мальчик сильно изменился за эти годы, проведенные в частых встречах с пытками, холодом, голодом и болезнями. ким тэхен ни за что не узнал бы в этом живом трупе бравого, умелого танкиста, разбившего его роту в пух и прах. все эти годы он не терял надежды найти того самого храброго и отважного, как щенок, мальчишку. лишь полгода назад он напал на его след, но потерял после срочной эвакуации лагеря у границ чехов. для чего — он сам не знал. но до боли острая необходимость вновь увидеть непокорный взгляд карих глаз с годами росла лишь сильнее. обнаружив его здесь, разглядев под коркой грязи и засохшей крови лицо того, кто когда-то расстрелял, вытоптал малую часть гордость и уверенности кима, он испытал злость. на себя, на этого парнишку, на тех, кто превратил его достойного противника в кучку звенящих костей. на поврежденные его легкие, на хрип вместо голоса, на исполосованные кнутом, как оказалось, девичьи плечи. на начальство, которое пришлось уговаривать доверить стойкого солдата его, кима, рукам. лейтенант, как оказался был юным в отличие от других, что не побоялся выступить против пехоты и сильно, как собака, цапнул за лобную долю. не отпуская, лишь смертельно вонзая свои клыки и оставаясь в голове. — так что ты сказать, солдат? — тэхен подозревал отрицательный ответ, но где-то в глубине души надеялся, что пленник примет его условия. тогда не придется причинять ему еще больше боли. к глубокому сожалению, но увы. русский мальчишка обладал упрямством осла и оскалом дикого пса. странный гибрид. таких, должно быть, создавали только в СССР. — сожалею, — гук кривит разбитые губы в издевательской улыбке, — сожалею. но я не работаю со свиньями. не выношу, знаешь ли, их запах. тэхен тяжело вздохнул. ему просто приходится переходить к плану «Б». жаль, не хотелось калечить мальчишку. чон даже вскрикнуть не успел, как хорошо поставленный удар кулаком швырнул его на пол. И прежде, чем чонгук успел опомниться, не менее сильный пинок угодил ему в многострадальную грудь. после этого немец еще с минуту наблюдал, как парня начинает буквально пополам разрывает жуткий кашель, вынуждая отплевываться кровью. — ну и кто из нас быть свинья, танкист? — проговорил тэхен, несильно боднув носком ботинка в покалеченое лицо. чонгук хотел бы ответить, но пока получалось только плеваться собственной кровью, ощущая, как в районе легких горит огонь, выжигает все. — поднимайся, — тэхен потянул чона за волосы, с горем пополам вынуждая встать на ноги. поста толкнул к выходу, и парень вновь упал на пол. исхудалые, покалеченные ноги просто не выдерживали массы тела. сообразив, что на своих двоих парень не дойдет, ким коротко окликнул караул. несколько из дежуривших солдат явились на зов, и по кивку штандартенфюрера подхватили под руки солдата, потащив его к выходу. это была одна из самых грязных игр, которую затеял ким. и она началась. *** ким тэхен — не дурак. и если он что решил, то решил точно, без сомнений и споров. бетонно. он был хорошим стратегом и умелым тактиком. он был терпелив, вдумчив, методичен. за ум его ценило начальство, за терпимость подчиненные, за храбрость и принципиальность уважали друзья, за харизматичную внешность и шрамы мужества в него влюблялись кокетливые красотки. впрочем, они едва ли его привлекали. не только чтобы ким был лишен доли тщеславия. наверное, его было больше, чем думали. как истинный ценитель и эстет прекрасного, он не был падок на то, что доставалось легко и просто. тэхен чертовски любил бороться. охотник по своей натуре, рожденный для исключительных побед. и вдруг так глупо проигравший таланту юного танкиста. почти в троем, как он считал, глупее его. и в половину не так образован! мужчина стоял статуей, разглядывая раненого солдата, распростертого у его ног, тэхен отговорил себя от мыслей о том, чтобы присвоить его себе. действовал строго по уставу. судьба этого русского мальчика больше не его дело. не его забота. нн интересно. не стоит оно того, блять… не стоит того? — что б ты сдох, животное немецкое! — плевок под ноги одному из офицеров и горящие огнём глаза. не дожидаясь команды штандартенфюрера, солдат (такой же мальчишка, как и этот бешеный паренек. разница была только в злобе и подлости, а может в характере или взгляде. движениях или в чем-то ещё. но отчего-то тэхен сомневался в том, что советский танкист поднимет руку на того, кто не может ответить) занес руку для удара. и встретил немигающий взгляд. — verlassen! (оставить) — тэхен рявкнул прежде, чем успел подумать. и тут же добавил, — Ich brauche diesen Jungen lebendig (этот мальчик нужен мне живим. гук только фыркнул, но внутри напрягся. ему, наверное, было бы гораздо понятней, если бы это рядовой фриц врезал бы ему как следует. остановивший подчиненного голос старшего офицера определял особое к нему, чон чонгуку, отношение со стороны врага. это и пугало, и злило одновременно. яркий солнечный свет бил в глаза. бездействие штандартенфюрера означало его желание дождаться, пока глаза пленника привыкнут к освещению и он сможет рассмотреть все в деталях. тэхен всегда считал, что истина стратегии прячется в ее маленький деталях. — посмотреть туда, солдат, — немец шептал ему на ухо, указая куда-то вдаль. зачем шептал не понятно, но видимо у них свои немецкие тараканы. чонгук щурился, от напряжения и солнечного света болели глаза. а через мгновение он пожалел, что немцы не лишили его возможности видеть. возле грубо сколоченного барака стояла какая-то пародия эшафота. сделанная так же наспех, чуть ли не сегодня утром. три, мать его, петли. три, мать его, человека. Три, черт их дери, немца, готовые исполнить приказ по сигналу. Черные, гнилые палачи. чонгуку не нужно было пояснение. штандартенфюрер хотел его согласия. для этой фашистской твари все средства хороши. важен результат. — клянусь, ты сдохнешь, — чонгук впервые ощущает такую беспомощную злость, его почти трясёт. черт возьми, он сам сейчас абсолютно беспомощен. до этого момента он нес ответственность только за свою жизнь и мог быть храбрым. мог язвить, плеваться, молчать, пакостить и отравлять жизни противнику всеми способами, которыми располагал. однако сейчас. сейчас от младшего лейтенанта зависела жизнь других людей. таких же солдат, как и он. их, наверняка, ждали дома сестры, матери, отцы, жены с детьми, а тут юный танкист и немец со своим предложением. — ты, я думать, уже понял, — мужчина не сводит с него глаз. поднимает руку, готовый отдать приказ и щурится, испытывает и наслаждается. — пожалуйста, — шелестит парень. тихо, чтобы никто не слышал этого унижения, -пожалуйста стой, сукин ты сын. я, блять, согласен. отпусти их. отпусти, мать же твою! тэхен еще какое-то время вглядывается в решительное лицо мальчишки, а потом кивает головой. ог сам не сторонник жестокости. он предпочитал крушить противника в бою или ломать морально, а не лить кровь ради хлеба и зрелищ. несчастных русских пинками сгоняют с эшафота и уводят обратно заниматься работой. и тут, наверное, непонятно, где хуже. чонгука уводят обратно в камеру. ну как уводят…тащат под руки. он из гордости предпринимал попытки подняться самостоятельно, но каждый раз падал. словом, с ним решили не возиться. — назвать мне имя. и звание, — немец не просит. приказывает. этот кукловод понял, за какие ниточки можно подвесить русского паренька. удивительно, что его сотоварищи сами до этого не додумались. умная свинья, попалась. — младший лейтенант чон. чон чонгук, — выдыхает танкист, прижимаясь к стене. — мы с тобой из одного места, парень. я ким тэхен. тэхен. хочу, чтобы ты это знал, чонгук. — мужчина шепчет это на корейском, надеясь, что парень знает родной язык. хотелось, чтобы тот запомнил это имя, выцарапал его где-то. чон фыркает. как мило, что тот перешёл на родную речь, но он сам понял немного. знает, что немчура зовут кии тэхен и он что-то хочет. вот уж чего не ждал так не ждал! ким неожиданно приближается. близко. так близко, что будь у мальчика силы, он бы зубами вцепился в немецкую рожу. но тэхен делает то, чего чон ждет меньше всего — осторожно, как-то слишком ласково касается щеки. Старается не обращать внимание на то, как сжимается солдат. — уверен, что я его ударю — с какой-то непонятной грустью думает ким. к грусти примешивается и злость. на себя, на свои эмоции. на этого лейтенанта, что взирает на него со страхом и гневом. взирает со всей желчью, что в него есть. тэхен резко убирает руку и уже возле двери проговаривает: — я прислать к тебе врача. ты отдыхать и хорошо есть. потом. потом я снова приду к тебе. чонгук. — надеюсь, ты не доживешь до утра, херов ты ублюдок. для усиления своих слов, чонгук сплевывает на пол. но фриц ничего не говорит, молча поджимает губы и закатывает глаза. снова скрипит железная дверь. чон чонгук мог бы еще что-нибудь проорать, но его снова свалил кашель. куда сильнее, чем в прошлый раз. задыхаясь, он падает на холодный и сырой пол. дальше — скрип двери. и темнота. *** он цедил виски с горла, вглядываясь в моросящий за окном дождь. рассматривая каждый сорванный листок, что успел порыться грязью. уже поздняя осень. солнца почти нет. прямо как тогда. в том ноябре сорок первого года. хрустальная бутылка с грохотом опустилась на стол. этот чертов пес не выходил у него из головы месяца и пару минут. это злило и напрягало одновременно. ким тэхен отвык о ком-то думать. у него просто не осталось тех, о ком бы он мог думать. мин юнги — единственный друг, товарищ по детским играм. но после одной малоприятной истории между ними пробежала, как говорят в россии, черный кошак. все в его жизни дало трещину, что он усердно шпаклюет работой. старшего брата ким потерял под москвой, во время провальной операции в селе. до этого, за несколько дней до того самого боя под маленьким селом, пришла телеграмма из дома. мучительно скончался отец его. он нес потерю за потерей на этой войне. интересно, а ждет ли кто этого бравого танкиста? столько лет плена. должно быть, чонгук был уже два года, как мертв. если ли у него мать, отец? ищут ли его? тэхен поджал губы и налил себе ещё немного. тяготит его это. недаром мальчишка так рвался на свободу, грызя всем глотки. тряхнув головой, растрепав слегка уложенные волосы, кии похлопал себя по карманам. к сожалению, прохлопывая табак, он его не нашёл. закончился, закончился, закончился. раздражённо выдохнув, ким тэхен покинул кабинет и зашагал в сторону кабинета юнги, зная, что тот всегда держал у себя завертку, другую. в коридорах было тихо и штандартенфюрер довольно хмыкнул, массируя пальцы. под каждый свой шаг он хвалил себя, что все-таки, заслужил себе звание ледяного рыцаря рейха. в его владениях всегда царил полнейший порядок. всего за полгода он превратил это место в настоящий завод по переработке живого сырья. однако, чуткий слух уловил какую-то возню в лазарете. и чей-то сбивчивый шепот. проклиная про себя исчезнувших с места поста дежурных, тэхен отправился наводить порядок сам. как, он думал, его вечная ноша. в полумраке виднелся сгорбленный силуэт, худой, но без сравнения со скелетом. Он неуклюже опирался на спинку кровати, ища в темноте что-то для передвижения вперёд. первая мысль штандартенфюрера — побег. эта маленькая шавка никак не угомонится. с разгорающейся яростью он направился в сторону шатающегося чонгука, который тихо ругался, проклиная свою слабость сейчас. — verflucht Welpe. denken sie daran, wieder zu fliehen? (ебучий щенок. не думаешь ли ты снова совершить побег?) чонгук вздрогнул, резко вскинув голову, ударяясь об грудь мужчины. Готовясь угодить мордой в пол, он зажмурился, приготовившись к болезненному удару. и лучше бы он действительно грохнулся на пол. чем травить себя в объятиях обхватившего его. они уставились друг на друга. как глупо, думают оба, но пока не спешат отстраняться. нет, не так. чон пытается вырваться, но широкие ладони офицера крепко держат его, впиваясь постриженными ногтями в бинты. чонгук успевает понять, что у немца удивительно теплые руки. тэхен понимает, что чон почти ничего не весит. хватка кима не была жесткой или болезненной, не смотря на силу. очень даже уютно удерживал парня. почти обнимал. левая рука надежно обхватила его за пеоевязанный пояс, правая поддерживала затылок. вот тебе раз! положение, прямо скажем, пикантное. не для них. очнувшись, ким — с поразившей его нехотя — отталкивает от себя на кровать. это не пол, но не до конца зажившим ребрами все равно больно. — куда ты собраться, недоумок?! думать, удрать от меня?! мне сажать тебя на привяз! — рычит ким. он уже заносит руку на шею, но его останавливает резкий голос: — твои никчемные доктора меня без воды оставили! мне теперь от жажды сдохнуть? — чонгук кивнул в сторону опустевшего графина. И если взгляд чона наливается злостью, то взгляд тэхена, наоборот, становится спокойным. — idioten! (идиоты) — бросает ким. и тут же растворяется во мраке коридора, как какое-нибудь чудище из сказки. чонгук облегченно выдыхает. и думает, что может позволить себе небольшую передышку. но жажда никуда не девается, губы начинают трескаться от недостатка влаги. он прикрывает глаза, злясь на немца. а заодно и на себя. — можешь пить, — чон распахивает глаза. тянется, что бы выхватить стакан, но от резкого движения боль врезается в межреберье, захватывает часть груди. тогда немец осторожно перехватывает мальчика, подносит граненый стаканчик к губам. думается, что если бы сам черт принес ему воду, он бы не побрезговал. выпив все до последней капли и словив последнюю каплю губами, гук облегченно прикрывает глаза. говорить «спасибо» не хочется, итак унижен. но мать с отцом учили не этому. но теплая рука немца, поддерживающая его затылок и пустой стакан давит на совесть и он пытается переступить через себя. чонгук ограничивается коротким кивком. ким тэхен лишь сверкает глазами. *** чёртов чон чонгук. тэхен думал зачем он появился в моей жизни? эти карие глаза, пронзающие полным ненависти взглядом. ожидающие когда немец спустит курок. представляет, наверное, как кровь неспешно будет стекать по сухим ладоням, дотронувшихся до алых щёк. не дрогнет, сжав кулаки, молча сделает шаг навстречу смерти. даже расплывется в улыбке — почти незаметно, гордо расправив плечи. ни единого слова. только отравленное порывом вырваться тело, падающее в бездну. навсегда. последующий месяц после их встречи в лазарет дождь барабанит по ржавой черепице и уныло скрипит дверь, впускающая застигнутых непогодой путников. на срубленном наспех столе — в грязных потёках кружка со следами бледно-серой пены. чонгук проходит в комнату, куском тряпки протирая оплёванную столешницу. ким тэхен хватает за руку, всматривается в порез на шее. давний. глубокий и с рубцом. — отцепись, — прорезает не хуже стеклянного осколка непривычную тишину его тихий, но настойчиво-отрешённый голос. мальчик понимает, что бессмысленно, но всё равно повторяет требование, чуть мягче, сдавленно, не отводя взгляда. смогло бы это остановить уже помешаного немца? в этой тишине казалось, что он слышит, как под танковыми гусеницами хрустят продырявленные черепа — пули рикошетом вылетали из глазниц — вперемешку с раздробленными рёбрами. — как у тебя, слышишь? — думает штандартенфюрер т сильнее сжимает руку, — hab es aus meiner brust gerissen. (я вырвал это из своей груди) — тэхен заходится в шёпоте, поднимая руку солдата себе не грудь. — mit diesen herz hab ich die macht. (с этим сердцем я властен.) солдат замолкает, поджимая губы, но ким знает, что слышит — с каждой секундой всё громче, и руки невольно тянутся закрыть уши. нет возможности избавиться от назойливого стона — жизни выпотрошены из поверженной плоти, но потерявшие хозяина кости будто не замечают — будто они вообще могут что-то заметить — и ломаются снова, яростно расцарапывая память. так будет во все века. сколько бы они не скрывались. хищник всегда найдёт свою жертву. и картина того дня оживёт вновь. чонгук не упускает шанса вывернуться, попытаться выскользнуть, и тогда офицер сожмет пальцы ещё сильнее, обдавая руку холодом воспоминаний. -lässt sich fallen weich wie schee, — гук бы с удовольствием избавился от них. но все это не в его власти. в ту ночь, едва ли освящённую лунным диском, он готовился принять судьбу, что уготовлена каждому солдату. но, все же, блуждающий в глазах страх выдавал с потрохами. слова эхом разносились повсюду, и сердце бешено колотилось, подпрыгивая до шеи, обжигая смелым запалом. раздирая кожу. пока дуло пистолета не коснулось малиновый, разбитых губ. — erst mind es heiss (сначала тебе жарко). dann kalt(дальше холодно). am ende tut es weh (а в конце больно). — ты помнить? — словно мысли прозвучали и остаётся лишь вопрос, на который витает в смоге от сигар, ответ. младший лейтенант замирает, злобно сверкая измученными глазами, давая фрицу вволю ими налюбоваться — такими непослушными, своенравными. и дьявольски желанными. из его груди, на которой оставалось пару синяков, вырывается тяжёлый вздох, и голова чуть заметно кивает — да, ещё как. прозрачные капли дождя собирались в ливень, и его губы тогда с улыбкой, инстинктивно схватились за металл — будто порываясь вобрать в себя, чтобы зубы раскромсали ненавистное оружие. как шавка. на долю мгновения тот отпрянув, огляделся по сторонам. не ожидая никого увидеть рядом. тела товарищей обагрили прилесок, помощи ждать было неоткуда. потонувшие в болотной грязи следы. в холодных руках безумной ночи. -alle wollen nur dich zähmen. (все хотят тебя приручить) — по змеиному шепчет мужчина и напрягает желваки. — am ende, gefangen zwischen deinem zähnen. (а в конце концов, оказываются в твоей пасти). — ким — наждачной бумагой, не жалея, проходит по ушам. парниша хочешь быть строгим. но едва заметная дрожь, проскользнувшая на секунду, говорит об обратном. — зачем позвал? мне казалось, мы всё решили. тогда ещё, в камере. нет мне смысла слушать твой язык бесовской. — парень отводит взгляд и смотрит в окно. кажется через забор, лес. куда-то в сторону родного дома. — чонгуки, — - хрипло рассмеявшись, он понимается и тянет его за собой.от пьяного, казалось, отбиться легче и гук упираешься, хватаясь руками за проплывающие мимо тумбы, стулья, барную стойку, пустые бутылки, они же звонко разбиваются, опрокидываясь. он сипло просит прекратить этот цирк и отпустить его к себе в комнатушку. кима непокорность возбуждает. дотянув до сортира, он опускает солдатика на пол. на что тот мгновенно подскакивает, чтобы прорваться к захлопнутой двери. слишком поздно осознает, но рвётся на волю, тщетно стараясь сдвинуть пьяного немца с места. зачем скрывать. — гадина фашистская! — смесь отчаянья и душащей, кипящей злобы пропитывает голосок солдата, — я ненавижу тебя, блять! урод, я никогда не буду твоим! mein herz brennt(мое сердце стучит). und stehlen seine kleinen hissen tränan (и я краду его маленькие слезы). тэхен отбросив уже хрупкое тело к раковине, быстро стягивает ночную рубашку, забрасывая ее на перегородку с шторкой для ванны. пронизывающий взгляд гука задерживается на обнажённом торсе, и костяшки сжатых пальцев белеют ещё сильнее, с ногти впиваются в ладонь. это стало привычкой, чтобы успокоиться, нн совершить глупостей. парень молчит, пока металлическая пряжка ремня, звякнув, не оказывается расстёгнутой. — ты, гад. не посмеешь, — шипишь, порываясь подняться — новый удар снова рушит жалкие попытки взбунтоваться. кулаки после соприкасаются с разбитой кафельной плиткой и дрожат от нетерпения. — слышишь? — уже шелестит, пока резво опускается бегунок. сбросив с себя брюки, мужчина приближается к нему. ухватив за такую же рубашку, белую, идеально чистую, приподнимает. его ноги беспомощно барахтаются в воздухе, норовя врезать. пару минут — и сомкнутые в полоску пухлые губы упираются в боксёры, обтягивающие вставший член. — нет, — глухо отзывается русский и не стесняется показать огромный комок неприязни через это слово. — заткнуться, пес, — и, сжимая прядь взлохмаченных волос, что успели отрасти, мужчина притягивает вплотную, заставляя почувствовать его запах. блядские карие глаза полны отвращения, но смогут они помочь тебе? прикоснувшись к возбуждённой плоти губами, ощущаешь силу желания — и с большей интенсивностью выкручиваться начинает, тая надежду. бессмысленные попытки спастись— саданув пару раз об дверцу шкафчика и та слетает с петель. офицер вновь беззвучно спрашиваю — ты хотеть? — нет, — повторяет мальчик, упираясь руками в ноги штандартенфюрера. его тело обмякнет, падая в тёплые руки, но прерывистый голос не унимается, разрывая охваченное страстью тело. тогда, упрямо — клыки вонзаются в юное тело, но захлёбывающиеся слова рвут кима на части. младший лейтенант не оставляет мне выбора. а был он у него? этот выбор. глаза оленя перед дулом охотника неистово прыгают, пока пальцы раздирают полученную одежду. и чон пытается сдержаться, до крови закусывая губы, но полу-крик предательски вырывается наружу. и немца это заводит ещё сильнее. тогда он царапинами разрисовывает спину, плетет свои линии между выпирающими лопатками, вожделенно спускаясь руками по бокам. каждый миллиметр кожи, чувствуя, как вздрагивает невинная плоть, пока не касается его нижнего белья. Не проронив ни слова проклинает офицера, пока тот неистово рвет ткань. чон чонгук сжимается, ногами скользя по кафелю. он принадлежишь ему. оставляя красные следы от ладоней на упругих половинах, сплёвывает в дырку. ким тэхен у черту послал прославленные качества немецкого народа. узкую, её и не видно, пока хорошенько не развести ягодицы. она маленькая, она сопротивляется пальцам, без жалости входящим глубже, растягивая стенки. — я, блять, танком перееду тебя, — прерываемые плохо сдерживаемыми всхлипываниями слова, которые должны убедить его прекратить это. в тот момент, когда пульсирующий член, с головки которого повисает смазка, размазывает её по заднице, смешивая со слюной. смешной песик. длинные пальцы настойчиво входят в девственный анус, чувствуя жар, опаляющий плоть. все это сжигает мысли, развевая над рекой почти все, кроме одной. чонгук больше не в силах удержать крик — он вылетает с порцией воздуха, заглушая очередные угрозы или ненависть. тэхен не жалеет, резко достаёт пальцы — лейтенант дёргается, желая встать — но немец быстро возвращаю тушу на место. красная головка члена касается покрасневших, чуть набухших краёв дырки. тогда позволив слюне опуститься внутрь первой, он выгоняет ноющий ствол. — ну же, танкист, нравится тебе? — и под стонущие вопли проталкивает член глубже в гука. мальчишка невнятно мычит, цепляясь за раковину перед зеркалом. туда штандартенфюрер не смотрит, потому что задница плотно обхватывает плоть. а чонгук видит оскал, слюну в уголках губ и жмурит глаза. пес. ким не думал, чем больше он зажимал в себе член, чем громче кричал, обещая отправить к праотцам, тем жёстче он беру гордую русскую задницу. яйца бьют по колыхающимся ягодицам, и с каждым шлепком голос мальчишки звучит тише. изящные горячие пальцы впиваются в изящную шею, заставляя судорожно пытаться ухватить очередную дозу воздуха. его глухие стоны кромсают глотку и пронзают вены, сливаясь со стекающей в задницу спермой. и вся его дикая настойчивость теряется в хлопках об задницу. дрожащий анус выталкивает толчками семя, стекающее по заднице и бёдрам, пока ты хватаешь ртом воздух. — я. я… — выдавливает он из себя, прежде чем голова окажется повернутой и увлечённой в поцелуй. до этого лопнутая губа, превращается в месиво из крови и слюны. чонгук презирает податливое тело. но борьба отошла, как семя вытекающее из него. офицер быстро натягивает боксёры и застёгивает брюки. скользит рукой по забрызганным спермой половинам и уходит за чистой одеждой для русского. чон чонгук падает на кафель, упрямо смотря на вернувшегося с одеждой мужчину. он должен ненавидеть фашиста, но их игра начата давно, правила известны. и тогда он умоляет. продолжай.