Дракона может влечь только к дракону

Первое, что она замечает при входе в бордель, — аромат цветочных масел и пота. Рейнира морщится, но не останавливается, следуя за братом. В борделе темно и шумно, но глаза быстро привыкают к полумраку — а вот привыкнуть к обнаженным телам, сливающимся друг с другом в танце страсти, становится не так просто. Рейнира поспешно поворачивается в сторону Эйгона, стараясь не обращать внимания на стоны и хлюпающие звуки. Эйгон, в отличие от нее, чувствует себя здесь полноправным хозяином. Он снимает капюшон и глубоко вздыхает, наслаждаясь и запахом, и содержанием борделя. По его лицу гуляет расслабленная улыбка, и Рейнира не сдерживает насмешливых слов: — А кто-то говорил мне, что бывал здесь всего пару раз. Эйгон поворачивается в ее сторону — его уверенный вид сменяет ежесекундное замешательство. Будто он забыл, что она здесь. — Я пару раз и был, — отвечает Эйгон, но под ее скептическим взглядом сдается и раскрывает правду, — ладно, я был здесь пару десятков раз. Рейнира не удивляется его словам — догадалась, когда Эйгон начал кидать долгие взгляды на служанок, а потом поговорил с Деймоном и стал пропадать по ночам в Блошином конце. Что, если не бордели, удовлетворили зов его плоти? — Ну так что, — переводит тему Эйгон, — сначала выпьешь или сразу рассмотришь…предложения? Рейниру забавляет, как он завуалирует ее желание потрахаться. — Выпью, пожалуй, — отвечает она. На трезвую голову так и не решится. — Тогда за мной, миледи, — театрально разведя руками, торжественно говорит Эйгон. Рейнира закатывает глаза, но оставляет его ребячество без ответных поддевок. Она рада, что Эйгон ведет себя, как обычно — это успокаивает и расслабляет. Пока они идут, взгляд сам по себе натыкается на совокупляющиеся тела, и внутри все дрожит в предвкушении. Рейнира на два года старше Эйгона, а все еще держит всю страсть под контролем, тушит ее остатками рассудительности. Брат подходит к одетой — неожиданно для такого места — женщине, что-то тихо говорит, меняет монету на вино и два бокала. Наполняет бокалы темно-красной жидкостью, передает Рейнире. Вино на вкус кислит и отдает тухлятиной, а, может, и чем похуже — чувствуется, что оно дешевое и простецкое. Эйгону такое нравится — он не любит ни изысканные вина, которые предпочитает мачеха, ни дорнийский алкоголь, к которому тяготеет Рейнира. Брат замечает ее выражение лица. — Так и знал, что тебе не понравится, — добродушно отзывается Эйгон, — но, увы, тут только такое вино или эль, а он еще хуже, уж поверь мне. — Я сюда не напиваться пришла, — пожимает плечами Рейнира и делает еще глоток. Несколько секунд колеблется и все же снимает капюшон с головы, обнажая светлые волосы — про нее и так идут слухи, одним больше, другим меньше, какая разница? — Хорошие слова, — соглашается с ней Эйгон, — и отличный тост. Он опрокидывает в себя вино, и Рейнира чересчур внимательно следит за тем, как двигается его кадык. Она действительно пришла сюда не пить кислое вино и переговариваться с братом — трахаться. Могла, конечно, попросить Деймона привести ее в бордель и показать все прелести порочной жизни — Рейнира часто гуляла с ним по ночному городу и вкушала жизнь обычного человека, не обремененного долгом — но она попросила Эйгона. То ли, потому что они были близки по возрасту, и Рейнира знала, что никогда не найдет в глазах Эйгона разочарования как к ее внезапной робости, так и к жажде страсти, то ли, потому что они действительно были близки — как не сблизиться с тем, кто был рядом с самого раннего детства, с кем делил радость и неудачи, вместе познавал мир и прятался от мейстеров? Это позже к ним присоединились Хелейна, Эймонд и Дейрон, но это не помешало именно их связи, точно нити из металла, связать их друг с другом крепче, чем всех остальных. Рейнира допивает вино, подносит Эйгону пустой бокал. — Я сегодня не только твой наставник, но и виночерпий? — спрашивает он, наполняя ее бокал вином. Рейнира улыбается уголками губ. Его слова напоминают ей о заседаниях Малого Совета, куда они ходят с Эйгоном по очереди в роли виночерпий. Говорят, десница был недоволен этим решением короля и что отец хочет сделать своим наследником не Эйгона, а ее, и потому заставляет усердно учиться и вести разговоры о политике, шепчут, что их хотят поженить, что это было тайно решено еще на первых именинах Эйгона, а потому достигшей детородного возраста принцессе до сих пор не ищут достойную партию. — Ужасный виночерпий мне достался сегодняшней ночью, — горестно вздыхает Рейнира, — раз без напоминания леди не может наполнить ее бокал. — Какое вино, такой и виночерпий, — пожимает плечами Эйгон. Он скользит взглядом по залу, выискивая себе очередную шлюху на ночь. Рейнире интересно, каких девушек он предпочитает: светловолосых, рыжих или смуглых? С широкими бедрами и длинными ногами или худых с выступающими ключицами и маленькой аккуратной грудью? Многие шлюхи бросают на него ответные жадные взгляды. Они хотят оказаться с ним — Эйгон Таргариен, принц и сын короля; он богат, ухожен, добр и, чего уж отрицать, красив. Не так, как Деймон. По-другому. Красота Деймона берет свое начало из драконьего пламени — она животная, дикая, а оттого особенно привлекательная. Деймон подобен Караксесу, и рядом с ним Рейнира чувствует себя неукротимой и свободной. Целоваться с ним точно касаться губами языков пламени. Красота Эйгона скрывается в его откровенности и обнаженности эмоций — он не боится признавать как собственную слабость, так и силу. Эйгон состоит из остриженных светлых локонов, огромных глаз и нежности в движениях, он мягкий и плавный, чем-то напоминающий как отца в своей покладистости, так и мачеху в своей обворожительности. Целоваться с ним… Рейнира никогда не пробовала. — Ты допила? — не дождавшись ответа, брат предупреждает, — я сейчас приду. Эйгон растворяется в толпе обнаженных тел, и Рейнире на секунду становится неуютно, но она поднимает подбородок, расправляет плечи и вспоминает слова дяди — драконы не боятся. Рейнира прислоняется к стене и прикрывает глаза. Страх и робость перемешиваются в ней с предвкушением и вожделением, точно желания наконец обретают форму и содержание — осознание того, что скоро мокрые сны перестанут быть просто снами, будоражит. Рейнира умеет целоваться — не раз она пряталась в саду и касалась губ дяди, пока его руки бродили по ее спине, не раз она вкушала поцелуи с благородными рыцарями. Больше всего ей нравился сир Харвин Стронг, старший сын мастера над законами Лионеля Стронга; целоваться с ним было необычайно приятно, несмотря на колючую бороду. Иногда по ночам Рейнире снилось, что она рожала ему темноволосых сыновей с карими глазами и драконьей кровью, но все это не уходило дальше ее разума. Что делать после поцелуев она знала только по текстам запретных книг, которые удалось прочитать в тайне от целомудренной и излишне правильной мачехи, да от гобеленов на стенах замка. Помнится, в детстве Рейнира даже спрашивала про них отца, но король только посмеивался и говорил, что однажды она сама все поймет. Может, этот момент настал. Наконец возвращается Эйгон. — Я договорился о комнате для тебя, — поясняет он с лукавым блеском в глазах, — думаю, для первого раза будет лучше, если это будет в приватной обстановке. Удивительно, но она сама даже не подумала об этом. — Ну что, — нетерпеливо спрашивает Эйгон, — пойдем, выберешь спутника на ночь? — Сначала комнату покажи, — отвечает Рейнира, — хотелось бы увидеть место, где я потеряю остатки невинности. Как там говорят? Обагрить плащ кровью, поразить мечом благочестие или сыграть в кайвассу и победить? За эти годы Рейнира услышала много фривольностей от разговорчивых служанок и приезжих гостей. Комната небольшая: кровать с балдахином, столик с кувшином, полным вина. Успокаивающий полумрак и запах сандала. Эйгон закрывает за ней дверь. — Нравится? — спрашивает, — я просил самую лучшую из тех, что у них есть… — Она чудесна, — перебивает его Рейнира, — спасибо, что ты помогаешь, Эйгон. Он отводит глаза — смутился. Сердце Рейниры сжимается от нахлынувших чувств — нежность и благодарность наполняют ее. Интересно, как поступил Деймон, если она подошла бы к нему? Что бы он решил: оставить ее в главном зале, толкнуть в гущу событий и заставить справиться самой или предпочел бы показать все сам? В эту секунду Рейнира как никогда понимает, что выбрать Эйгона было правильным решением. Они действительно близки, раз за ее бравадой он смог разглядеть робость. — Всегда к твоим услугам, — подмигивает Эйгон, — теперь готова выбирать? Он протягивает ей руку. Но Рейнире не нужно никуда идти, все было решено в тот момент, когда она подошла к нему и попросила о сегодняшней ночи. Или годы назад, когда принцесса впервые услышала слухи об их помолвке. Рейнира преодолевает расстояние между ними и касается его губ. Целовать Эйгона точно пить вино. Хорошее или плохое, кислое или сладкое, разницы нет. Все оно пьянит и дурманит. — Я уже выбрала. Эйгон смотрит на нее и даже не моргает. Будто не верит. Не может поверить. — Ты моя сестра. Рейнира склоняет голову — необычайная легкость наполняет ее тело. — Разве тебе это мешает? Разве это когда-нибудь имело смысл для Таргариенов? — Я хотел тебя лет с тринадцати, — признается Эйгон, — мне это никогда бы не помешало. Но тебе… Рейнира не дает ему договорить — к черту разговоры — жадно целует снова. Она обхватывает руками его шею, прижимается всем телом, чувствуя чужое возбуждение. От этого внутри все дрожит, и предвкушение медом скапливается внизу живота. Эйгон отвечает на поцелуй, обнимает за талию, оглаживая бедра. Рейнира хочет запомнить все: каждое касание, каждый вздох и стон, каждый взгляд. Эйгон касается губами ее шеи, умело терзает, зная, как стоит целовать так, чтобы она начала медленно сходить с ума — дыхание Рейниры сбивается, и она хватается пальцами за ткань его рубашки, словно вцепляется в остатки своего самообладания. Он прикусывает ее мочку уха — мурашки по спине, дрожащие колени, бешено бьющееся сердце. — Как я давно мечтал сделать это, — слышится его шепот. Рейнира усмехается. Она тянется, чтобы поцеловать его, смешивает боль с удовольствием, когда кусает — Эйгон шипит, но улыбается сквозь поцелуй. Он лезет руками под ее рубашку, и Рейнира не может сдержать пораженного вздоха — он горячий, как пламя костра, как дракон, и то, как это идеально сходится с теплом ее тела, сводит с ума. Его руки исследуют ее узкие плечи, маленькую грудь и подтянутый живот. Рейнира чувствует, как от возбуждения затвердевают соски, и прижимается грудью к нему, желает, чтобы Эйгон почувствовал тоже. На него приходится смотреть снизу вверх — за последние годы брат сумел ее перерасти. Зрачки глаз Эйгона расширены и затапливают всю фиолетовую радужку. Рейнире кажется, что она тонет в них, вязнет, как в болотной трясине, погибает, точно попав в водоворот. — Пойдем на кровать, — слышится его голос, будто из толщи воды. Путь до кровати не остается в ее памяти — одежда теряется по пути, сбрасывается бесполезным тряпьем. Единственное, что чувствует Рейнира, — пульсация между ног и желание, затапливающее ее естество. Эйгон обхватывает руками ее бедра. — Ты знаешь, что будет больно? — Конечно, — отвечает она, — думаешь, я пришла сюда выпить дрянного вина и посмотреть на шлюх? Я знала, на что шла. Эйгон собирается уже нависнуть над ней, но Рейнира не позволяет — толкает в грудь и оказывает сверху. — Нет уж, брат, — повелительно говорит она, удобнее устраиваясь на его бедрах, — сегодня дракона буду седлать я. — Что бы сказала матушка, если бы услышала такие слова, — хмыкает Эйгон, но не сопротивляется. Рейнира знает, что он любит покоряться и подчиняться. Выучила с детства его привычки и желания так, как он выучил ее — и кто еще мог знать ее лучше? Сначала Рейнире больно, хочется впиться ногтями в его плечи, чтобы Эйгон тоже почувствовал это — так это она и делает. Эйгон пытается что-то сказать, но замолкает, когда она ругается на валирийском и велит замолчать. Но боль быстро начинает смешиваться с удовольствием, точно кто-то добавил в вино пряности и подогрел — и Рейнира растворяется в этой горячей неге. Никто не говорил ей, что секс может быть подобен полету на драконе, никто не объяснял ей, что танец страсти сравним с языками пламени, никто не упоминал, что Рейнире однажды захочется сгореть в похоти. От Эйгона пахнет так знакомо драконом; он горячий, плавный, мягкий, идеально подходящий ей, точно они два недостающих пазла единой картины — и Рейнире кажется, что она никогда раньше не могла упасть так низко и взлететь так высоко. На пике он притягивает ее к себе и целует, точно хочет раствориться — и Рейнира в ответ пропадает в нем. После она лежит оглушенная, приятно пустая и такая же приятно расслабленная — сонливость подкрадывается незаметно, но в противовес себе не раздражает. Теперь Рейнира понимает, почему Эйгону так нравится проводить здесь время, почему Деймон перепробовал всех женщин, которых хотел — в сексе есть что-то необычайно притягательное. — Все хорошо? — раздается голос Эйгона. Рейнира разворачивается в его сторону. — Ммм? — говорить не хочется. — Тебе все понравилось? — мнется Эйгон, — было... не слишком больно? Волнуется. Сейчас Эйгон похож на неуверенного мальчика, просящего внимание, ласку и любовь, как во все моменты, когда мачеха была занята, отец игнорировал его существование, и они оставались вдвоем. Рейнира тогда дарила ему всю нерастраченную ею любовь, и сейчас она улыбается краешками губ: — Все хорошо. Просто необычно, да и спать захотелось. — Не засыпай, нам еще до дома добираться, — предупреждает Эйгон, — надеюсь, мама решила не посылать за мной Коля. Рейнира подавляет смех. Она помнит, как вчера королева отчитывала своего сына за ночные похождения и пообещала, что в следующий раз в борделе Эйгон встретит «не очередную порцию греховного удовольствия», а сира Кристона, который отведет его обратно в Красный Замок. — Думаю, как только Коль увидит обнаженную женщину, тут же убежит в септу замаливать грехи, — хихикает она. — О, Матерь, прости мои глаза, увидевшие непотребство, — подражает голосу рыцаря Эйгон, и Рейнира не сдерживает смех. Не то чтобы сир Кристон ей не нравился — он прекрасный гвардеец и хороший воин, да и человек честный и набожный (влияние мачехи), но ее смешит его стеснительность и робость рядом с красивыми, молодыми женщинами — дразнить Коля доставляет особое удовольствие. Эйгон поднимается с кровати и начинает одеваться. Рейнира сладко потягивается и лениво рассматривает его из-за полуопущенных ресниц. Ей хочется остаться здесь с ним, прижиматься к горячему телу и говорить, но стоит идти — ночь не будет длиться вечно. — Я сейчас, — предупреждает Эйгон, приглаживая рукой волосы, и выходит из комнаты. Рейнира качает головой. И куда он опять исчезает? Она успевает одеться, когда Эйгон возвращается обратно. В руках он бережно несет чашу. — Лунный чай, — поясняет, ставя ее на столик, — ты же знаешь, что это? — Да, — кивает Рейнира. Она мысленно удивляется его предусмотрительности — сама беспечно оставила это на потом. — Думаю, нам не нужны бастарды, — сконфуженно говорит Эйгон. Выглядит он озадаченным, словно только что осознал, что у них могут появиться дети. — Интересно, кем бы они нам были? Братьями и сестрами или сынами и дочерями? — разряжает обстановку Рейнира. — Даже думать не хочу, — закатывает глаза Эйгон. — И почему ты такой предусмотрительный? — спрашивает она, беря чашу в руки. — Отец рассказал про последствия, когда узнал, что я хожу по борделям, — объясняет Эйгон, — пришлось пообещать, что я буду осторожен. На вкус лунный чай горчит — Рейнира узнает полынь, ромашку и даже мед, который, впрочем, не перебивает горечь. Она давит позыв выплюнуть жидкость и допивает. Морщится. — Дрянь, наверное, редкостная, — замечает ее выражение лица Эйгон. — Сам попробуй. Она целует его, смешивая горечь лунного чая с жаром его губ — руки само по себе оказываются в неровно стриженных локонах. Этот поцелуй — ответ на все невысказанные вопросы, повисшие в воздухе; истина, скрывающаяся в ее глазах. Что это не на один раз, что она выбрала его не просто так, что это не ради одноразового акта удовольствия. Дракона может влечь только к дракону. — Ну как? — шепотом интересуется Рейнира. — Не распробовал, — честно отвечает Эйгон, — нужно еще. В этот раз первым целует он, и Рейнира улыбается во время поцелуя, не может не улыбаться — она плавится в его руках подобно разгоряченному воску. Ей кажется, что мир замирает и единственное, что остается — его горячие губы, сбивчивое дыхание и шелк локонов, за которые она хватается пальцами. Когда Эйгон прерывается, его щеки окрашивает румянец, глаза блестят лихорадочным блеском, и Рейнире так хочется наплевать на все и поцеловать его снова, но… Но она старшая сестра, разумная дочь короля, почти-наследница, как шепчут за спиной завистники, и должна быть рассудительной. Или хотя бы пытаться такой быть. — Пойдем, — шепчет Рейнира. Она собирает остатки своего самообладания и первой отходит. Подбирает плащ и накидывает на плечи. Эйгон подходит к ней, ласково надевает капюшон на голову — в его движениях сквозит что-то, так сильно напоминающее собственничество и нежность, как когда мачеха укрывает отца пледом (знание того, что она и только она имеет право делать это), будто секс изменил то, что было между ними. Или просто раскрыл то, что они боялись признать. Эйгон не просто ее брат, ее поддержка и лучший друг, но и ее любовник. Перед тем, как выйти из борделя, Рейнира переплетает их пальцы. Свои чувства она признала давно.