Кинема подождёт

Гарри, ещё немного, и он околеет, посмотри на него. Дай ему шапку. Возьми его на руки и тащи прямо до участка. Или засоси, от этого точно согреется. — Ким, эй, Ким. Ким Кицураги, сине-белый от мороза, оборачивается. — Надень. — А вы? — Я… эээ, капюшон. С благодарностью берёт твою бомжацкую шапку, на которую раньше смотрел, поморщив нос. Не до жиру, быть бы живу, да, офицер? И в кои-то веки ты не виноват, это Ким не уследил за уровнем топлива в Кинеме. К ночи температура падает. Гарри, если он сейчас не согреется, хоть как-нибудь, у него будет обморожение. У него майка под курткой. Так и не научился одеваться по погоде. В груди разливается что-то большое и тёплое. Ким как котёнок, неловко измазавшийся в сметане. Ммм, Гарри, ты думаешь о том же, о чём и я? Отъебись, а. Я могу… просто… ну, растереть его. Прижать. Смотришь на его узкую прямую спину в трёх шагах от тебя. Ты слышишь, как у него стучат зубы. Ким неловко спотыкается, запнувшись об смёрзшуюся заскорузлую грязь на дороге, и падает на выставленные вперёд руки. — Ты как?! — Нормально, офицер. Отряхивает перчатки, пытаясь разглядеть хоть что-то. Снимаешь их, растираешь его пальцы, дышишь на красную шершавую кожу, но он как будто не чувствует. — Долго нам ещё? — Километров пятнадцать, — прикидываешь ты. — Блять. В этом «блять» столько обречённости, что тебе становится дурно. — Пойдём, Ким, вставай. — Я… немного посижу, и пойдём. — Если сидеть, потом не встанешь. Хватаешь его под мышки и ставишь на ноги. — Давай. Скоро будешь дома, согреешься под душем, выпьешь чаю горячего… — Нет. — Нет? — Идите один. Я больше не могу. Он плохо переносит холод, у него мозг отрубается, как у рыбы в морозильнике. Давай, дуралей, тебе нечего терять, сделай хоть что-то полезное. За мутными от дыхания стёклами очков ты не видишь его глаз. — Заберёте меня, когда за Кинемой поедете, хорошо? *сознание показывает тебе его хладный труп, лежащий посреди дороги, и ты дёргаешься, как от удара* — Ким, пожалуйста, пошли, я сделаю всё, что попросишь. Ты надеешься, что он оживится, загадав, что теперь все отчёты будут на тебе, но он только кивает, как деревянный болванчик. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, офицер. — Ким, эээ. Я… Соберись, тряпка. — Ким, я хочу тебя трахнуть. Что?! Мы не это имели в виду. Но и это тоже сойдёт. — Что? — Я хочу тебя, Ким. — Как… это понимать? Тебе кажется, или мочки его ушей уже не синие, а чуть розоватые? — Я хочу прижать тебя к стене, удерживая твои руки над головой, и поцеловать твои целовабельные губы. — Чёрт, офицер, вы шутите. Заметь, он не указал на тавтологию в твоей фразе. — Не шучу. Я каждый день дрочу на тебя в душе, представляя, как медленно тебя раздеваю, целуя каждый дециметр тела… Ким протирает очки и встаёт, уставившись на тебя. Ты широко улыбаешься, как дурачок, продолжая нести то, что ты обычно несёшь. — Хочу тебя прямо в кабинете, хочу отсосать тебе, очень, Ким, ты даже не представляешь, как. — Офицер, вы явно сошли с ума. Ким поворачивается на пятках и устремляется вперёд. Ты почти бежишь следом, продолжая говорить: — А ты… скажи, ты когда-нибудь думал о чём-то подобном? Ну, как я отсасываю тебе или мы целуемся? — Кхм. Мм. — Ну скажи. Ну позязя. — Вы ведёте себя как ребёнок. — Ты только что это понял? Спустя минут тридцать очень быстрой ходьбы пытаешься застать его врасплох: — Ну так что? Представлял? — Да. Да?! — Да?! — Я уже сказал. — А что именно? — Вы не отстанете? — Не-а. — Хорошо. Один раз я представлял, как мы… как я делаю вам минет. Он лжёт, мессир. Это было не один раз. — Ого, Ким, ничего себе. — Закрыли тему. — Почему? Он сейчас снова уйдёт в себя, не давай ему уйти от этих прекрасных смущающих мыслей. — Ты стесняешься? Я вот нет. Люблю о тебе пофантазировать. Думаю о твоих красивых пальцах, ласкающих член, или сочных ягодицах… — Сочных?! — Ну… они такие… приятные на вид, — пытаешься показать округлости руками. — Ну, знаете… Тебе показалось, или он покраснел? Румянец ему больше к лицу, чем трупное окоченение. — А кстати, ты представлял меня сверху или снизу? — Что?! — Ну, ты больше хочешь взять меня или чтобы я это сделал? Гарри, сейчас он тебе врежет. Ну и пусть, зато согреемся. — О-фи-цер. — Не сердись, Ким. Я правда тебя хочу. Ты ведь такой классный, самый крутой коп и лучший напарник, я без тебя как дерево без гусеницы, как яблоко без червяка, как… — Всё-всё, мысль понятна, можете не продолжать. — А скажи, у тебя давно был секс? — Офицер Дюбуа! — Вас слушаю. — Гарри! — Так мне нравится больше, хотя… И всё же? Он тебе не скажет, потому что так давно, что и он уже не помнит. — Не переживай, говорят — это как кататься на велосипеде, если умеешь — не разучишься. — Ррррр, вот доберёмся мы до участка… Часа через полтора вы у Кима дома. — Я быстро в душ, потом вы, хорошо? Эгей, наверное, он всё себе отморозил, раз от его гостеприимства не осталось и следа. Снимаешь с себя всё, вешаешь на батарею, чтобы потом надеть тёпленькое. На спинке стула находишь домашнюю одежду Кима и тоже кладёшь греться. Твои ляжки красные и ледяные, но ты почти этого не чувствуешь — защищает жир. Эй, добрый молодец, а Ким сейчас в душе. Без одежды. Моется. Не хочешь ему… спинку потереть? Я, может, и хочу, а хочет ли он? Да брось, он же сказал, что представлял нас. Давай, пока он голый. Нет, это… некрасиво… так врываться. Галантные парни часто остаются без сладкого, заруби себе на носу. Нет. Ким выходит в полотенце на бёдрах, ты стоишь без одежды и смотришь на него. — Я почему-то думал, что вы… присоединитесь. — Ты не приглашал. — Скажите, офицер, вы говорили всё это… чтобы меня согреть? Или это на самом деле? — Чтобы тебя согреть. И на самом деле. — Тогда… идите в душ и возвращайтесь побыстрее. — А как же Кинема? — Кинема подождёт.