Бег

      Луна еще не попрощалась, солнце еще не поздоровалось. Город начал просыпаться, но на улице по-прежнему нет людей. Дороги пустые, никого нет рядом, никто его не видит.       Ноги выучили этот маршрут уже давно, он может бежать с закрытыми глазами, не споткнувшись ни на одной кочке. Неровный асфальт приятно отбивает толстую подошву кроссовок, совершенно непредназначенных для спорта. На них нужно ходить по гладкой плитке, медленно разворачиваясь, позволяя окружающим оценить их дизайн. Невысохшие лужи после небольшого ночного дождя оставляют на них брызги, но для Антона это будут воспоминания, заставляющие покупать новую пару каждый раз.       Он бежит, сильно сжимая челюсть и кулаки, отвлекаясь от своих мыслей на скрежет зубов и боль в ладонях от ногтей, воткнутых в кожу. Неглубокие полукруги приятно саднят и перенимают внимание на себя.       Мысли постепенно начинают очищаться. Кричащие в голове воспоминания о прошедшей ночи сменяются на шепот разума, умоляющего бежать чуть медленнее. Он постепенно перестает слышать его.       Ветер дует в уши, давая понять, что лето уже закончилось и было бы неплохо одеться потеплее, но он не может лишить себя такого приятного чувства дрожи по телу. Антон хорошо знает, что нужно сделать, чтобы стало тепло. Но еще лучше знает, почему он этого не делает. Почему бежит от этого. Боль так хорошо приземляет.       Левый бок начинает колоть, а горло уже давно болит от неправильного дыхания. Спорт и курение никогда не буду сочетаться друг с другом. Конечно, если вы не любите учащенное сердцебиение, кислородный голод и головокружение от переутомления. Конечно, если вы не Антон.       Пробежка заканчивается затяжкой Парламента и разглядыванием светлого неба. Дым рассеивается перед глазами, рисуя на небе исчезающие облака. Докуренная до фильтра сигарета летит на землю, а после прижимается подошвой кроссовка, оставляя на нем очередной отпечаток.       Вернувшись в квартиру, зайдя в спальню, на кухню и в гостиную, он не уверен, что рад тому, как здесь холодно.

***

      Антон принимает много неправильных решений. Как и все люди, разумеется. Но порой неправильные решения кажутся единственными. Порой ошибаться легче, чем разбираться со своей жизнью.       Он молчит. Почти не разговаривает. Да, это детское поведение. Да, это глупо. Да, это унижает обоих. Но он не может по-другому.       Заискивающие голубые глаза отзываются болью в ногах. Так хочется бежать. Долго, не останавливаясь на отдых, потому что он не заслужен. Хочется закрыть глаза и не видеть ничего, притвориться, что внутри него нет сердца, разрывающегося от каждого слова, нет души, жалобно скулящей от каждого жеста и нет чувств, укрепляющихся от каждого взгляда. Но, увы, не со всеми получается притворяться.       Работа есть работа. Даже если она не делает тебя счастливым, а порой даже наоборот, делает несчастным. Она приносит хороший заработок и множество других полезных вещей, которые в сознании Антона стоят превыше собственного счастья. Зато здесь ему не приходится думать, что делать дальше, он просто следует выстроенному плану, течет по течению, которым управляют другие люди. Он уверен, что они справятся лучше, чем он сам.       Антон любит работать со своими друзьями. Это ведь то, о чем мечтает почти каждый человек в мире. Но это не всегда легко. Особенно, если ваши отношения выходят за рамки типичной дружбы.       Когда каждое слово отзывается в памяти воспоминаниями. Слышать голос, который всего лишь произносит его имя. Замечать каждое движение. Все это переносит Антона в моменты, после которых он старательно бежит. В моменты, когда и без слов все понятно. Когда стираются все границы. Когда всего слишком много. Когда хорошо на столько, что понимаешь, как плохо будет потом.       Ему есть, что сказать. А им есть что обсудить. Но этого не происходит. Потому что так легче. Потому что он не готов выпустить это. Потому что пока это находится внутри его головы, он может это контролировать. Когда он скажет что-нибудь, он не сможет больше ничего сделать. Будет поздно обдумывать, и пытаться что-то поменять. Это больше не будет его, это будет общим.       А небесные глаза смотрят. Смотрят, в надежде заметить что либо. В надежде прочитать то, что он не может сказать. Он так старается, но Антон не может этого оценить. Все мысли Антона лишь об одном: бег. Еще немного, и он побежит. Будет бежать долго и бесцельно. Пока не устанет настолько, что будет готов заснуть без мыслей. Без желания поговорить.       Съемочный день заканчивается. Глаза теперь смотрят в пол. Он устал.

***

      Он легко привыкает, легко примеряется с чужим мнением, легко перешагивает через себя.       Это не правда. Он хочет, чтобы это было легко, но это не так. Это стоит огромных мучений, сил и работы над собой. И Арсений соглашается на это. Соглашается менять свои планы, подстраиваясь под него. Молчать, когда хочется говорить. Продолжать бояться, когда почти поборол свой страх. Соглашается уходить, когда хочет остаться.       Это унизительно.       Быть проигнорированным за день столько раз, сколько за всю жизнь не был. Пытаться сделать что угодно, ради взгляда в свою сторону. Приезжать по первому звонку. Уезжать по будильнику.       Пока человек любит, он будет унижаться до последнего.       Арсений едет домой. Медленно, хотя дороги свободные. Он едет так, чтобы в любой момент, услышав звук телефона, развернуться и поехать назад.       Квартира не кажется своей. В ней нет уютных декораций, хранящих в себе воспоминания. Мебели совсем немного, только самая необходимая. И дело здесь совсем не в деньгах, а в желании. Точнее, его отсутствии.       Проверить пару раз телефон — это необходимый ритуал для отхода ко сну. Ладно, не пару раз, а через каждую минуту. И звук уведомлений включен, и громкость звонка стоит на максимуме, и зарядки сто процентов, но Арсений все равно перепроверяет. Он слишком не доверяет практичной технике. Ну, или слишком доверяет непрактичному человеку.       «Он делает недостаточно. Нужно больше стараться. Он бесполезен. Какой от него толк, если он не может помочь самому дорогому человеку? И плевать, что этот человек не принимает помощь. Проблема все равно в нем самом. Делай что-нибудь, ты стоишь на месте, ты все портишь, больше стараний, хватит себя жалеть, больше, больше…»

***

      Звонок. Беспокойный сон прервал звонок, но не телефона, а двери.       Часы напротив кровати показывали половину третьего утра. За окном была тьма, подсвеченная блеклой луной. Вставать не было сил, но прекратить назойливую трель было необходимо.       Поворот ключа. Холодная ручка двери. Глаза болят из-за подъездного освещения, ворвавшегося в квартиру через открытую дверь.       Арсений не удивлен.       — Мне жаль, ясно? Если бы я мог, я бы не был таким, — честно? Никому из них ничего не ясно.       — «Таким» — это каким?       — Не проси меня произносить это.       — Ты опять бегал? Готовишься к марафону?       — Я не планировал приходить к тебе, — Антон все еще стоит в подъезде. Стоит, и не знает, куда деть длинные руки. Становится удивительно непривычно в своем теле. Как будто, оно перестает тебе принадлежать. — Не знаю, как так вышло.       Арсений просто кивает.       Они смотрят друг на друга. Наконец-то голубое небо вновь напротив зеленого луга. И вот опять. Есть что сказать, и это действительно стоит сделать, если вы пришли в квартиру другого человека, без приглашения и предупреждения, в три часа ночи. Но вокруг лишь тишина. Пульс Антона бежит с невероятной скоростью, не жалея сердца. Взгляд мечется по лицу Арсения, желая зацепиться за ненависть. Чтобы ему было, от чего убежать. От чего-то кроме своих страхов.       Но он ничего не находит. Арсений просто смотрит. Как смотрит всегда: вчера, на той неделе, пять лет назад. Без заслуженной злобы, ненависти и холода. Его взгляд незаслуженно добрый, словно, непредназначенный для Антона. Но парадокс в том, что Арсений так смотрит только на него.       — У нас есть чуть больше двух с половиной часов, — Антон отводит взгляд. — Зайдешь, или тебе «нужно бежать»? — Антон вновь смотрит на него.       — Я думал, что ты будешь против.       — Тогда зачем пришел?       — Я же говорил, что не х…       — Хватит, — Арсений перебивает его, хватая за руку и буквально втаскивая в квартиру. Он не прилагает силы, не причиняет боли. В этом нет необходимости, Антону бы хватило чуть ощутимого толчка в сторону мужчины, чтобы пойти к нему.       Он закрывает за собой дверь, оставляя их вдвоем стоять в темном коридоре. Теперь они видят лишь очертания лиц друг друга. Поблескивающие глаза, полуразомкнутые губы. Слышат глубокое дыхание.       — Может, теперь ты скажешь, зачем пришел?       Антон не скажет. Как не говорил вчера, позавчера, в прошлом месяце. Как никогда не скажет то, что сейчас первый начал поцелуй. Наверное, это не так важно, когда на поцелуй сразу отвечают. Как отвечали вчера, позавчера и в прошлом месяце.       Дыхание становится чаще, глаза закрываются, руки уже не кажутся такими бесполезными и непривычными.       Поцелуи принадлежат только им двоим. Мягкие и искусанные губы, длинные и сильные пальцы, тишина и короткие вздохи, вкус сигарет и мяты. Это принадлежит только Антону и Арсению. То немногое, что осталось их личным.       Они разговаривают — и их слышат миллионы.       Они касаются друг друга — и это видят тысячи.       Они целуются — и весь мир молчит.       Антон снимает кроссовки, сминая их пятки. И это будет воспоминанием, заставляющим надеть их еще раз.       Луна в окне, не занавешенном шторой, единственный свидетель их любви. Она видит цепляющиеся пальцы на голой спине Арсения, видит скинутую на кресло толстовку, видит, как дрожат два тела, нуждающихся в новой дозе прикосновений.       Арсений давит на плечи Антона, предлагая опуститься ему на расстеленную кровать, до сих пор нагретую им самим. Он проводит пальцами по ключицам, нажимая на выемки, обводит контур талии, большим пальцем пересчитывая ребра.       В темноте он не видит его тело, но он его знает. Знает настолько, что мог бы нарисовать картину. Даже в кромешной тьме, даже не наточенным карандашом. Арсению хватает его легких прикосновений кончиками пальцев к своим запястьям, чтобы вновь заскучать по вкусу его губ.       Антон смотрит. Он отчаянно пытается разглядеть Арсения, хочет, чтобы тот увидел его взгляд и все понял. Чтобы вообще никогда не приходилось говорить.       — Я тебя не… — Они на секунду разрывают поцелуй, Антон беспокойно двигается на кровати, посильнее сжимая Арсения за бедра. Параллельно он успевает огладить своей ладонью теплую кожу. — Я тебя не использую, ты ведь знаешь это?       Не всегда получается просто промолчать, в надежде, что тело скажет все за тебя. Порой приходится собираться с силами и говорить то, без чего твое тело не может найти покой.       — Не думай об этом, — Арсения не удивляют его слова. Он понимает, какие мысли живут в голове Антона, какого размеры там страхи и какие желания. Антон приподнялся, чтобы прижаться к его телу еще ближе. Прерывистое дыхание, плотно сжатые пальцы по бокам, маленькие поцелуи в шею и плечо. — Я знаю это, ладно? Я все знаю.       — Мне жаль, что я… что я причиняю тебе боль. Ты не должен…       — Все в порядке. Для тебя одного — это слишком много боли. Вдвоем она не такая страшная.       Тело Антона расслабляется, в голове за секунду становится абсолютно пусто.       Нет кричащих мыслей, горящих страхов и душащей тревожности.       Его понимают. В этом мире есть человек, способный понять его поступки без объяснения их. В этом мире есть человек, который может простить то, что Антон простить себе не способен. Есть тот, кто не борется с ним, а просто принимает. И этот человек рядом. Настолько рядом, что по спине течет пот от тепла. Настолько рядом, что сердце перестает биться слишком быстро. Оно успокаивается. Антон успокаивается. Ему некуда спешить.       Они целуются. Долго и мокро. Так, как обычно целуются подростки. Арсений целует аккуратно и растянуто, в то время как Антон кусает за нижнюю губу и часто проводит по ней языком.       Шея, грудная клетка, живот — все усыпано поцелуями Арсения. Он не останавливается, спускаясь ниже и целуя также бережно. Руками он гладит тазовые косточки Антона, иногда сильно сжимая бедра.       Антон чувствует тепло. Вокруг по-прежнему темнота и почти тишина: он слышит только собственные тихие стоны и, по его мнению, самый сексуальный звук в мире от Арсения.       Арсений поднимает взгляд на слегка подсвеченное луной лицо Антона. Он готов прямо сейчас взять в руки карандаш и зарисовать его. Губы блестят от слюны, он уверен, что нижняя губа слегка побелела от силы, с которой Антон прикусывает ее. Глаза почти закрыты, но он смотрит на него. Они оба хотят запомнить удовольствие на лицах друг друга.       Антону кажется, что еще минута — и он рассыплется на частицы. Его сознание обволакивается физическими чувствами, не оставляя места ни на что другое. Он сжимает в руках скомканное одеяло, стараясь оттянуть оргазм. Он совершенно точно не хочет, чтобы это заканчивалось. Он бы хотел, чтобы его вообще не существовало, чтобы нечего было называть концом.       — А-а-арс… — мышцы ног напрягаются так сильно, кажется, что их скоро сведет судорогой. Стопы почти начинают болеть из-за ежедневных пробежек, он хочет прикоснуться к волосам Арсения, но тот сам отстраняется.       — Тш-ш-ш, — Арсений поднимается, проводя по губам рукой. Он знает, как сейчас на него смотрит Антон: он уже давно запомнил это взгляд, наполненный непониманием и благодарностью. — Мы вместе придем к этому, хорошо? — Антон выдыхает и кивает. Арсений подходит к комоду. — Хорошо, ложись.       Он вновь давит на плечи Антона, укладываясь рядом с ним на бок. Арсений кладет руку под его голову, прижимаясь к спине своей грудью. Максимальный контакт кожи и мыслей. Они переплетаются друг с другом. Сейчас между ними нет границ и нет умалчивания. Сейчас нет ничего, кроме них самих.       Все, что чувствует Антон — он делится этим с Арсением. Каждой своей эмоцией, выраженной в коротком вздохе или длинном сиплом стоне. Сейчас у них все общее.       Арсению слишком хорошо от простого нахождения рядом. Когда ты знаешь, где он, что он делает. Когда знаешь, что ему хорошо. Он был бы согласен никогда не закрывать входную дверь, просто для того, чтобы у Антона всегда была возможность прийти. Неважно, просто пробегая мимо или целенаправленно направляясь к нему. Если исход один — ему не важны мотивы.       Он всегда хорошо морально чувствовал Антона, и сейчас, когда понимает, что он готов, он максимально чувствует его еще и физически.       Комната заполняется смешением двух голосов, звонких от удовольствия. Здесь нет места для спешки, им слишком хорошо друг с другом.       Арсений носом прижимается к шее Антона, глубоким вдохом вбирая в себя его запах. Одной рукой он крепко держит его ногу, а вторая рука переплетена с его.       Антон не знает, как еще выразить свои чувства. Ему всего кажется недостаточно: громких стонов, сжатия его ладони и быстрых поцелуев костяшек пальцев, звука глухих шлепков кожи о кожу и тихого шепота. Хочется больше, но сознание не может предложить ему новых вариантов.       — Арс, я… — Арсений в этот же момент перекладывает одну руку на щеку Антона, приподнимая.       — Не надо, просто… — он останавливается. — Я все знаю, ладно? Можешь ничего не говорить.       Антон чувствует, что его сердце бьется сильнее. Не быстрее, а именно сильнее. Он словно может ощутить всеми другими органами силу его ударов. В ушах белый шум, перед глазами слегка расплывается уже привычная темнота, тело начинает подрагивать, очень хочется пить.       Арсений чувствует, как напряжение в плечах увеличивается, а после резко пропадает. Он сжимает в руках Антона, но даже это кажется недостаточным. Хочется навсегда смешаться с ним. Так, чтобы невозможно было вновь разделиться на два отдельных человека. Он слегка кусает его за мочку уха, они одновременно громко с криком выдыхают. Тело моментально слабеет. Кажется, что оно сможет взлететь, если открыть окно.       Пульсация теряет свою интенсивность. Зрение вновь обретает четкость. Слух возвращается.       Арсений целует Антона в макушку. Теперь хочется только спать.

***

      Быстрый душ не снял ужасного желания заснуть. Кажется, наоборот, лишь усилил его.       Антон был спокоен. Впервые, за долгий день. Он просто смотрел на вышедшего из ванной комнаты мужчину, который теперь полусидел-полулежал на левой стороне кровати и что-то читал в телефоне.       — Что ты делаешь?       — Ставлю будильник, — Арсений обратил на него свое внимание. Антон выглядел замечательно: влажные короткие волосы, до сих пор ярко-розовые губы и безмятежность. Арсений запомнит это.       — Я думаю, — он действительно задумался, перед тем, как сказать. Потому что пообещать это — будет гораздо легче, чем сдержать свое обещание. И он уверен, что на утро, вновь погрузившись в свои страхи, он пожалеет о том, что решил что-либо сейчас говорить. Но пока что утро не наступило. — Я думаю, что мы можем поспать побольше.       Арсений не удивлен.       Он не привык к постоянству, к стабильности, поэтому ничему больше не удивляется. Просто по-доброму ухмыляется, кивает и блокирует телефон.       Будильник не выключен. Он просто перенесен на рассвет следующего дня.       Луна постепенно исчезает. Но она знает, что завтра вновь их увидит.