ASMR-boy

Кацуки внутренне кричит "сдохни" и бьет Половинчатого ублюдка по голове арматурой, но это не мешает ему оставаться внешне спокойным и собранным настолько, что единственное, что касается двухцветной макушки, — килограммовый том по мировой журналистике, который неизвестно как оказался сначала в стопке книг, а потом и напряженной руке. Кацуки в тысячный раз представляет, как бросает Тодороки с высокой скалы, а тот продолжает сидеть напротив и смотреть так возмутительно спокойно. — Бакуго. Кацуки игнорирует глубокий тихий голос и берется за учебник по экономике, продолжая проклинать Тодороки, но теперь в его личный топ ненавистных вещей добавляются виновники этого сюрреалистично-нелепого сабантуя посреди закрытой библиотеки — совместный проект и Айзава, назначивший его. Как будто практики на их курсе недостаточно для того, чтобы забыть о сне и начать выглядеть, как профессор, в чьих мешках под глазами явно спрятали уже пару трупов. Тодороки с его идиотским лицом и тупыми предложениями путевка туда гарантируется без очереди. Они уже час сидят и не могут выбрать тему, потому что идеи Кацуки слишком гениальны, а мысли Тодороки чересчур глупы. — Бакуго. — красно-белое недоразумение пытается вновь привлечь внимание. На этот раз он несильно бьет рукой по столу, чтобы вывести Кацуки из задротского режима. — Ты так ракету до Нептуна спроектируешь, учитывая, что мы на экономическом, если ты не забыл. — Все из-за тебя и твоих "у меня работа до восьми, я не могу", возьми чертов выходной, сломай себе ногу, в конце концов, чтобы взять больничный, разве это так сложно? Я прошел все круги ада, добывая злоебучие ключи, и что получаю в итоге? Ни-ху-я. Ты даже не можешь сделать вид, что тебе нравятся мои идеи. — Потому что это не так. Бакуго, я не знаю как, но ты умудряешься предлагать то, за что нас либо отчислят, либо посадят. — Айзаве похуй. Он примет все, это не его инициатива — тупая проектная работа, ему нужно только увидеть результат и то, что в него вложено достаточно крови и пота. — За час с тобой уже можно считать, что в этом проекте вся моя кровь, пот, слезы и желание жить. — Ой, да иди ты на хуй со своим драматизмом и думай, мать твою. Тодороки действительно пытается, это видно по его вечно безэмоциональному лицу, потому что сейчас на нем появляется несвойственное и явное раздражение. Он вздыхает, Кацуки сжимает челюсти и неприлично громко кладет очередной бесполезный учебник в гору таких же недоделанных. Он готов провести с Тодороки повторную беседу на тему его тупости, но тот начинает первым: — Эй, Бакуго, посмотри асмр, может, расслабишься и, наконец, перестанешь вести себя, как голодная псина. Кацуки моргает медленно, смотрит на ходячую катастрофу перед собой и хрустит пальцами. — Беги, блять. Тодороки напрягается, но все еще поддерживает зрительный контакт, смотря с уверенностью и решимостью, и тогда становится понятно: он не откажется от своих слов. — Чертов ублюдок, как ты меня назвал? — Голодной псиной. Голос становится ниже, глубже и холоднее, Тодороки раздражен не меньше, и это слегка обескураживает, поэтому за грудки Кацуки хватает его не сразу, а спустя секунду, потраченную на осознание ситуации. Он встряхивает напряженное тело и говорит тихо, предупреждающе: — Еще раз откроешь свой поганый рот... — Тодороки перебивает его, хотя все еще, как тряпичная кукла, болтается в чужих руках. — Сейчас ты только доказываешь мои слова. Его рука сжимает предплечье Кацуки и резко отталкивает, будто в нем всегда была эта сила, и только сейчас он достаточно зол, чтобы использовать ее. — Да, Бакуго, расслабься, с тобой невозможно работать. Тодороки берет сумку со стула и направляется к выходу. — Уходишь, мать твою, решил свалить все на меня? — Нет, я просто берегу нервную систему, а твоя раздражительность очень давит. У нас есть еще неделя, так что либо ты разбираешься со своими проблемами, либо, да, делай с этим проектом, что хочешь. Кацуки не опускается до того, чтобы остановить Тодороки, но он и не продолжает сидеть в библиотеке, как идиот. Он, наконец-то, идет домой, в съемную однокомнатную квартиру, куда переехал буквально пару месяцев назад. Книги остаются лежать в беспорядке, наверное, после этого их не будут пускать сюда в часы закрытия, но это проблемы Тодороки, потому что у Кацуки график работы совпадает со всеми его планами. Он заходит в квартиру вымотанный и злой, с каждым годом все больше ненавидя совместные проекты, потому что ему постоянно попадаются засранцы с привычкой давать ненужные советы. Засранцы, как Тодороки с его асмр. Кацуки кидает взгляд на ноутбук и быстро отворачивается, словно это поможет избежать нелепого разговора с самим собой. Он идет на кухню, чтобы отвлечься, заваривает кофе, выливает в раковину, осознавая, что все еще нуждается во сне. Глупые мысли возвращаются к ноутбуку и тому, что Кацуки может посмотреть, не очередной бездарный сериал, а асмр. Он измученно выдыхает сквозь зубы, торгуясь с лучшей частью себя. Нет ни одного шанса, что его заинтересует это странное развлечение для фетишистов, но мерзкий голос тихо шепчет, что он должен хотя бы попробовать, из интереса, и никак не потому что Тодороки посоветовал ему это. Кацуки наливает воду в стакан и хмурится — это невыносимо. Асмр определенно не решит его проблемы, однако может помочь немного отвлечься от всего: учебы, работы и Тодороки с его прорезавшимся голосом. Ублюдок всегда реагирует...никак, он буквально стоит и слушает Кацуки с непроницаемым лицом и, кажется, вообще не вдумывается в то, что ему говорят. Это, конечно, не менее раздражающе, но не так странно, как непонятное удовлетворение от того, что ему все-таки ответили, будто Кацуки нуждается во внимании кого-то настолько незначительного в его личном рейтинге. Он ставит стакан на стол вычурно громко и идет в комнату, не позволяя себе сформулировать ни одной мысли, потому что они определенно устроят такую битву, что он не заснет уже никогда. Кацуки берет ноутбук и ложится в кровать. В конце концов, это всего лишь асмр, и никто не узнает его маленький грязный секрет. Он смотрит в экран: скреччинг, таппинг, веб-кам, ролевые игры, — тыкает на первое попавшееся без человеческого лица, опуская его вниз, чтобы продолжить поиски настоящего золота среди говна в обертке. Обложки видео выглядят странно: люди буквально сидят рядом с микрофоном или разным хламом, а звуки в наушниках не меняют ситуацию. Кацуки тихо вздыхает, понимая, что потратит еще полчаса на оценку контента, и резко тормозит, когда видит знакомое лицо. Ладони потеют, возникает ощущение, что он бредит, потому что это точно не может быть Тодороки, мать его, Шото. Но красно-белые волосы и пронзительно холодные гетрохромные глаза, в кадре смотрящиеся как-то слишком удачно, говорят, что галлюцинаций от усталости у Кацуки нет, зато возникает новая проблема: ему чертовски сильно хочется посмотреть на это нечто. Шото с руками на больших длинных микрофонах в губчатом чехле, с его невыносимо длинными и изящными пальцами смотрится, как компромат на всю его оставшуюся жизнь. И, возможно, на половину существования Кацуки. Он сглатывает и смотрит в экран с удивлением и восторгом, потому что пальцы Шото и его голос чертовски хороши. Он мягким, тихим тембром, от которого по спине бегут мурашки, произносит приветствие и называет спонсора, начиная блядские движения пальцами по микрофону. Вверх, вниз, по кругу на головке. Кацуки сглатывает и не может оторвать взгляда, потому что мягкие прикосновения выглядят приятно, он хочет быть этим микрофоном, чтобы Тодороки сделал с его членом все то, что и с губчатым чехлом, хотя царапание явно лишнее. Кацуки не думает, загипнотизированный звуком и визуалом, он тянется к твердеющему члену и повторяет все движения бесстыжих пальцев: с нажимом проводит по головке подушечками, трёт и ведет ими по всей длине. Легкие касания кажутся пыткой, но он позволяет себе сорваться на привычные быстрые фрикции лишь спустя семь минут в раю с Тодороки Шото и его глупыми сексуальными кистями рук. Кацуки тихо стонет, кончая, и захлопывает крышку ноутбука, с ужасом смотря на него. Щеки горят, в трусах ужасный беспорядок, а на экране Двумордый, надрачивающий микрофоны. Кацуки прикрывает глаза, чтобы успокоиться и не разломать ноутбук, который он выкупил всего два месяца назад, пополам. Он не хочет думать о том, как по-идиотски это все выглядит, о том, что у него член встал на Тодороки, а его голос пробрал до дрожи, нет. Он просто мечтает о душе: постоять под теплыми струями воды, нанести дерьмовый шампунь с запахом какого-то сладкого говна, которое так обожает малышка-Минс, и утопиться, потому что бедное, стонущее от боли эго, кажется, не пережило столь бурного оргазма на милое личико Двумордого ублюдка. Оно лежит где-то под диваном и скулит от несправедливости и презрения к Кацуки, что ж, тот с ним согласен. Он закрывает лицо ладонями и тяжело вздыхает, пытаясь сообразить, что делать дальше и как смотреть в серо-голубые глаза придурка, учитывая, что их проект еще не доделан, а один Кацуки тянуть это дерьмо не собирается, легче сразу отказаться, но это не в его стиле, да и, несмотря на угрозы, не в стиле Тодороки. Подрагивающей рукой он кладет ноут на тумбу и сползает с кровати. Это все слишком для одного вечера, Кацуки никогда не чувствовал такого стыда, а сейчас ощущает из-за Двумордого, и это вдвойне унизительно, потому что Тодороки не тот человек, на которого должно стоять, даже если Кацуки открытый гей. — Дерьмо, — тихо шепчет он и наливает себе чай, чтобы немного успокоиться для переговоров с самим собой, но это не сильно помогает, поэтому Кацуки включает громкую музыку и открывает сериал, быстро выключая видео с Шото. Он разберется с этим, ведь это очередной смазливый парень с красивыми руками в его жизни, к тому же, как человек, ему Тодороки не нравится, и это сильно упрощает ситуацию.

***

Кацуки понимает, что переоценил свои силы, в библиотеке, когда видит те самые пальцы, листающие страницы книг. Тодороки, конечно, не имеет той ауры, что на экране, но его голос все такой же бархатистый и спокойный. — Бакуго, все в порядке? Ты какой-то тихий сегодня. Кацуки возмущенно цыкает, какое право имеет ублюдок высказывать ему претензии, если сам стал причиной очередного самокопания и заставил потеряться в сомнениях. — Ты же сам хотел этого или у принцессы каждый день новые пожелания, а? Тодороки закатывает глаза и утыкается в учебник. Они почти выбрали тему, и лучше им сделать это сегодня и хотя бы начать писать введение. — Прогресс, ха? От Двумордого я дошел до принцессы, но не слишком ли быстро? — Двумордый, если ты так же плохо воспринимаешь экономику, то у нас серьезные проблемы. — Тодороки усмехается тихо, почти незаметно, но Кацуки слишком привык к его невыраженным эмоциями, чтобы не заметить этого. — Че ржешь, чудовище? — Рад, что ты в норме, реально страшно, когда молчишь. Так. Смотри сюда. Он ведет подушечкой пальца по строкам. Бумага шуршит, и Кацуки не может перестать думать о том, как эти прикосновения ощущалось бы на его коже. Мягкие дорожки заставляют его горло пересыхать. — Это можно использовать, а ты не так плох, Двумордый. — Я тебя в рейтинге обхожу на полтора балла, тебе не кажется, что было бы странно, будь я беспомощно тупым. — Ты обогнал меня по чистой случайности, не обольщайся. — Кацуки, ты довел профессора до увольнения, это была случайность? Силы не рассчитал, вступая в дискуссию? — Она давала устаревшую информацию, так что ты должен быть мне благодарен, и вообще, кто тебе дал право называть меня по имени? — Три года совместных мучений. — Тодороки тихо вздыхает. — Так в итоге оставляем третью тему? Кацуки кивает и пишет заметки на планшете. Он достаточно сосредоточен, чтобы не смотреть на ублюдка, и работа идет действительно неплохо. Через час у них есть тема, вступление и нет места, где они могли бы продолжить. — Завтра встретимся здесь же? — спрашивает Тодороки. — Ага. — Кацуки подавляет зевок и раскладывает свою часть книг по полкам. — Не хочешь зайти в какое-нибудь кафе перекусить? Кацуки смотрит удивленно, недоверчиво, в голове образ Тодороки, зовущего его поужинать вместе, никак не вяжется с чем-то адекватным, потому что вся их коммуникация — тупые подколы и небольшие передышки, когда они все-таки согласны насчет одного момента из ста. — С чего бы? — Потому что мы делаем совместный проект, и мне будет скучно есть одному. А я тебе асмр посоветую. — Стремными звуками меня не подкупишь. — А половиной пиццы? — Грязно играешь, Двумордый. Погнали. Они заваливаются в какое-то кафе, потому что Тодороки говорит, что тут лучшая пицца в городе, а Кацуки просто все равно. Он недоверчиво осматривает уютное заведение с мягкими диванами и кучей фотографий на стенах и садится в углу, Тодороки напротив изучает меню и протягивает его Кацуки. — Мексиканская? — спрашивает Двумордый так, будто мог быть другой ответ. — Пепперони, епта. Конечно, мексиканская. — Я помню, как рыдал Киришима, когда ты поделился с ним едой. Я даже сначала думал, что это от счастья, а потом он влил в себя два литра воды. — Тодороки усмехается и отдает меню официантке, делая заказ. — Хотя, знаешь, острая еда очень подходит твоей личности. — Давай не будем обсуждать то, каким темпераментным козлом ты меня считаешь, потому что ты тоже тот еще засранец. Тодороки поднимает руки вверх в знак покорности и протягивает Кацуки телефон. — Но я все равно порекомендую тебе асмр. — Пиздецки упрямый засранец. Кацуки прикусывает язык, чтобы изо рта не вырвалось унизительное: "Я уже нашел то, что мне по вкусу и даже подрочил на это, на тебя". Потому что это ничего не меняет, он кончал, представляя слишком много людей, и тогда это не имело никакого значения, их отношения не ухудшились, так и сейчас, ведь глупо говорить об этом. Он сомневается, что Тодороки оценит подобную честность. Кацуки все же смотрит на тупые лица каких-то людей и тихо фыркает — визуал и освещение Двумордого выглядят качественнее. — Отправь мне, посмотрю твоих глупых фетишистов. — Не надо сексуализировать асмр, из-за этого девушки все сильнее оголяются ради просмотров. Кацуки хмыкает, приподнимает брови, оценивая уровень лицемерия Тодороки по глубине декольте рекомендуемой им девушки. — Хочешь сказать, что не дрочишь на нее? — Я гей, Бакуго. Он говорит это так, будто сообщает, что любит чай больше, чем кофе, наверное, поэтому Кацуки продолжает также непринужденно. — Но это не значит, что ты не дрочишь на нее? — Бакуго, скажи мне, ты когда-нибудь передергивал на женскую грудь? Каждый, кто знаком с Кацуки больше года, знает о его ориентации, и не то чтобы он кричит о ней на каждом углу, нет, но Киришима делает это. Отпугивает уродов таким способом и поддерживает друга. — Нет. Но я же не знаю, насколько ты гей. — Ваш заказ. — Официантка с тихим вздохом кладет пиццу на стол и уходит. — Если бы я был геем не на сто процентов, то я был бы би. — Кацуки закатывает глаза. — Я же не сомневаюсь в твоей ориентации, так почему ты не можешь мне также довериться. Ты не знаешь, как я пришел к этому, через что прошел. И если ты явно преодолел внутреннюю гомофобию, то это не значит, что мое принятие менее значимое. Кацуки хмурится, он не думал о том, чтобы принизить Тодороки или заставить его чувствовать себя некомфортно, заставить доказывать то, что этого не требует априори. Но вот они здесь — на самом отвратительном и неловком этапе разговора. — Слушай, я же несерьезно. Мне жаль, что тебе это не далось легко, и я действительно рад, что ты смог преодолеть это все, но не будь таким драматичным и ешь уже пиццу. Он берет дольку и протягивает Тодороки, тот недоверчиво принимает его и кусает, не разрывая зрительного контакта, и только когда он глотает, Кацуки отрывает и себе. — Бакуго? Расскажешь когда-нибудь, как ты принял себя? Кацуки не знает, он не готов открываться кому-нибудь полностью или быть чужим психотерапевтом, но Тодороки выглядит так, будто умрет без короткого "да", поэтому он отвечает чуть более расплывчато, чем должен: — Когда ты будешь готов сделать это в ответ. Глаза напротив грустные и кричащие, они говорят слишком много, и это больно. Словно Кацуки опять летит с обрыва, хватаясь руками за острые мечи, которые могут спасти лишь сильнее поранив. Тело слабо дрожит, пока языка не касается острая сторона пиццы. — Двумордый, ты же не скрываешься? — Нет, я просто ни разу не обсуждал принятие ориентации с живыми людьми, я не знаю нужно ли мне это вообще, но на самом деле мне немного одиноко в этом плане. Кацуки хмыкает, понимая, что тот имеет в виду. Он сам иногда задумывается о том, что все, кроме него живут в радужном мире с единорогами, даже если они натуралы, а ему приходится бороться за каждый розовый волосок из гривы пони. — Но это точно не то, что сейчас следует обсуждать. Прости, что начал все это. — Тодороки быстро переводит тему. — Как тебе пицца, Бакуго? — Сносно. — Он протягивает половину суммы. — А я думал заплатить за всю. — Потеряйся со своими подачками.

***

В этот раз Кацуки включает асмр почти уверенно и сразу же кликает на знакомый профиль. Ему все еще чертовски стыдно от того, что ему нравится, как Тодороки использует свой голос и пальцы, но желание увидеть больше ломает предрассудки и перемалывает их в блендере из осознанности. В конце концов, он знает, что та же Урарака, которая занимает место второй лучшей подруги после малышки-Минс, дрочит на него. И это не разрушило их дружбу, а его просто слишком сильно расслабляют приятные звуки, движения и слегка возбуждает Тодороки с его безбожно приятным видео. Кацуки надевает наушники и нажимает на второе с конца. Чистка и массаж ушек. Он тихо стонет, потому что это звучит уже многообещающе, учитывая, насколько чувствительны его собственные уши. Мягкий шепот пробирает до мурашек, Тодороки действительно хорош в этом, он говорит так, что Кацуки чувствует, будто тонет в сладкой вате. Когда пальцы в лосьоне касаются микрофона в форме ушей, становится еще хуже. Он массирует их и дует, периодически добавляя триггерные звуки рта, уже на шестой минуте Кацуки сует руку в трусы, представляя, как ему будет приятно почувствовать эти прикосновения на себе, голос, возможно, поцелуи. Он тихо вздыхает, начиная двигать рукой, и не перестает смотреть на экран, с жадностью запоминая каждую секунду. Тодороки прикладывает губы к уху, проводит по второму кисточкой, что-то говорит и буквально заставляет Кацуки стонать от желания прикоснуться. Пальцы массируют головку, спускаются к яичкам и снова берут весь член в кольцо. Он прикрывает глаза, представляя, что мягкий голос Тодороки лишь для его ушей, как и руки на микрофоне на самом деле на его ушах. Получается неплохо, ему несложно представить лицо придурка рядом, даже непозволительно близко, все же их компании общаются, и Тодороки всегда неподалеку. И Кацуки слишком привык к нему и прикосновению его плеча, но это не мешает считать идиота самым отвратительным напарником по проекту. И каким бы крышесностным не был оргазм от видео, Кацуки убеждается в этом уже на следующий день. Тодороки заливает кофе половину учебников, он всего лишь немного неловко дергает рукой и отрезает все пути к отступлению, скрыть небольшую катастрофу не получается, потому что библиотекарша стоит прямо над ними и в ту же секунду указывает на дверь, явно давая понять, что видеть их здесь больше не хочет. — Двумордый, — с рыком протягивает Кацуки на улице, — ты в курсе, что ты на грани смерти? — Что? — с искренним непониманием спрашивает Тодороки. Градус раздражения растет в геометрической прогрессии. — Я убью тебя к херам собачим за такие выходки, понял? Двумордый отчего-то приближается и шепчет на ухо мягким голосом: — Сбавь агрессию, там Монома идет, ты же не хочешь, чтобы он думал, что у нас что-то идет не так? Кацуки сглатывает и подавляет стон, потому что это ощущается лучше, чем в фантазии, а руки подрагивают от легкого возбуждения. Ему кажется, что он опустился на самое дно, заводясь от простого шепота, но потом жизнь показывает ему, что все может быть еще хуже, когда длинные пальцы Тодороки сжимают его запястье и тянут в противоположную сторону. — Шевелись, Бакуго, пока он нас не заметил. — Двумордый, тебя с твоими месячными и спермой на бошке хуй пропустишь. — Самое отвратительное сравнение в моей жизни. — Оу, да? Мне жаль, что ты такая нежная принцесса, Двумордый, — выплевывает Кацуки и вырывает руку. — Я не говорил, что оно меня задело. Кстати, где мы теперь будем заниматься? Кафе какое-нибудь? — Можем ко мне поехать, там точно будет тихо и не будет Мономы. Киришима может завалиться, но я так же просто могу его выгнать. Шото пожимает плечами и идет за ним, видимо, готовый на все, лишь бы не шататься по улице и не спорить из-за очередного пустяка. Кацуки с ним согласен, он отчасти рад, что природная чистоплотность заставляет его поддерживать постоянный порядок, так он может притащить любого человека к себе и спокойно доделать чертов проект. Его может выдать лишь ноутбук, на котором вся лента ютуба заполнена рекомендациями видео Тодороки. Они заходят в коридор с меньшим энтузиазмом и почти без желания работать, Кацуки заваривает чай и разливает по кружкам, вываливая все, что пережило катастрофу и обыск библиотекарши на стол. — Ты украл четыре огромненные книги, — не слишком удивленно констатирует Тодороки и отрывает взгляд от макулатуры, возвращая его к Кацуки, и тот видит там нечто похожее на восхищение. — Старуха бы их нам не отдала, так что да, я сделал это ради нашего уебищного проекта. — Какая самоотдача, — хмыкает Двумордый в ответ, возвращая себе статус мелкого куска дерьма. — Я включу на фон асмр? — Ни за что. Не в моем доме. — Пожалуйста? — Кацуки закатывает глаза: Тодороки слишком наивен, а еще он редкостный засранец, потому что это сухое "пожалуйста", сказанное особенно приятным голосом заставляет разрешить ему все: включить асмр и даже переписать квартиру на себя (и что, что Кацуки ее снимает). — Нет. — Почему? Тебе мешать не будет, а мне так легче сосредоточиться. — А. Поэтому ты постоянно такой отмороженный? Из-за отсутствия дерьмовых звуков на фоне? Тодороки закатывает глаза и садится за стол, утыкаясь в учебник и всем своим видом показывая, что не собирается терпеть подобное отношение к себе, как будто Кацуки это волнует. И тем не менее он врубает первое асмр-видео с простыми звуками, без разговоров, и нервно размешивает в чае сахар, размышляя о том, как до такого вообще можно докатиться, причем буквально за несколько дней. Он протягивает Тодороки вторую кружку и садится рядом, зарываясь в другие две книги. Идеальное времяпровождение. Дальнейшие два часа они не говорят, точнее да, они обсуждают проект, добавляют изменения, двигаются с мертвой точки, но не общаются, пока не слышат, как в замке кто-то отчаянно пытается повернуть ключ. — Что это? — спрашивает Шото, его тело напрягается, а кулаки инстинктивно сжимаются. — Замок нижний никак не починю, когда ухожу закрываю на верхний, а когда дома на него. — Он встает и идет к двери, продолжая объяснения. — А у Дерьмоволосого с замками все плохо и без поломок. — Это точно Киришима? — Неа, — отвечает Кацуки, смотря в глазок. — Это гребаное нашествие идиотов. Через секунду в квартиру врывается вся команда Кацуки: малышка-Минс, Киришима, Серо и Каминари. — Угадай, что у нас есть, — весело начинает Серо, скидывая с плеч огромный рюкзак. — Виски и травка? — Нет, Бласти, друг мой, нет. Это в прошлом. Он переводит хитрющий взгляд на Мину. И Кацуки понимает, что это закончится либо трагедией, либо эмиграцией на улицу. — Минс? — Всего одна бутылка виски на шесть человек — кстати, привет, Тодороки —веревки для шибари и твистер, — воодушевленно тянет она. — Я смотрю ты серьезно настроена облапать всех. Ладно, веселитесь, на кухню ни ногой, соседей не терроризировать, они еще от прошлого раза не отошли. Кацуки двигается в сторону кухни, однако кто-то ловит его за запястье, удерживая. — Ты же знаешь, что мы пришли к тебе, и ты же дал добро на это, так что присоединяйся. — Каминари смотрит жалостливо и отчаянно не разжимает пальцы. — Я могу уйти, — говорит Тодороки, будто это именно он ворвался в его квартиру с собственными планами на нее. — Мы точно не продолжим, но ты можешь остаться, Двумордый. Хоть один наполовину адекватный человек в квартире. — Тот садится на диван в гостиной и наблюдает за происходящим. — И так, что вы от меня хотите? Губы Мины растягиваются в довольной улыбке по мере того, как она вытягивает из рюкзака бутылку вискаря и угрожающе длинную красную веревку. — Раздевайся, сладкий, — тянет она. — У тебя самые шикарные сиськи в этой комнате, и не отрицай, даже слушать не стану, — отрезает Мина, прежде, чем Кацуки успевает возмутиться. Он хмурится и недоверчиво стягивает футболку, по его телу скользит холодный взгляд гетрохромных глаз, он чувствует его лопатками, позвоночником, и поэтому смотрит Мине прямо в глаза, пока оставшаяся часть бакускавада развлекается с виски. Девушка подходит ближе и начинает работу, завязывая под грудью что-то похожее на основу. Его спину все еще прожигают, и Кацуки даже думает предложить Тодороки ноут, чтобы тот не был такой странной энергетически-подавленной кашицей, но его отвлекает Каминари, бесцеремонно сующий в рот Бакуго горлышко бутылки. — Оу, — раздается голос Серо над ухом, слишком близко и неожиданно. Кацуки вздрагивает. — Иногда я начинаю сомневаться в своей гетеросексуальности, особенно, когда вижу тебя без одежды. — Не будь мудаком, Ханта, и дай ему спокойно попить. — Каминари все еще держит виски, и Кацуки глотает, стараясь ухватить, как можно больше. — Ты же знаешь, что нам потом придется оттирать пол. Он больше не ощущает на себе пристального взгляда, потому что Тодороки в оборот берет Киришима, считай, тот потерян для мира, на час точно. И от этого становится как-то грустно, ему действительно хочется, чтобы Двумордый ублюдок смотрел на него так же, как Кацуки смотрит на него. — Мы за бухлом, — говорит Каминари, держа под руку Тодороки, когда Мина завязывает последний узел на пентаграмме. Все это время Кацуки буквально пялится в стену, изгоняя одного конкретного демона из головы. — Сначала оцените мою работу, — кричит Мина, и из коридора выглядывают два заинтересованных лица. — Горячо. Низкий, чуть хриплый голос Тодороки заставляет сердце забиться чаще. Кацуки чувствует, как щеки заливает румянец, но предпочитает списать это на алкоголь, и усмехается. — Еще бы, тебе такие мышцы и не снились. — Вообще-то снились. — Тодороки, — капризно тянет Каминари, спасая их от неловкого молчания или, что еще хуже, разговора. — Я сменю тебя на Серо, если не поторопишься. — Я не сдвинусь с места, — подает голос Ханта, даже не поднимая головы с колен Киришимы, массирующего его голову. — И на трезвую в твистер играть отказываюсь. В итоге выпивка все же приходит, с небольшим опозданием из-за очереди, но все в комнате уже готовы вливать ее в себя. Мина включает музыку, танцуя и параллельно потягивая вишневый ликер, Киришима вскоре присоединяется к ней, а к Тодороки все же переходит ноут с наушниками, потому что его идиоты не умеют петь, а голоса у них громкие. И если Каминари и Мина звучат еще прилично с орами на всю комнату и, наверное, улицу "just dance", то Серо и Киришима явно им проигрывают, однако это не делает их менее самоуверенными или более тихими. На половине бутылки мартини Кацуки вливается и кричит из окна, что Леди Гага богиня, а еще, возможно, чуть громче, что Шото Тодороки пиздецки горячий, но это происходит до того, как тот снимает наушники и предлагает все-таки поиграть в твистер. — Дааа! Давно пора. — Мина еле стоит на ногах, но все же кое-как расстилает поле. — Все же знают правила? Крутим, смотрим: на какой цвет показывает какая часть тела и изгибаемся. Погнали, детка! Кацуки фыркает и присоединяется, ни на что не надеясь. Конечно, ему бы хотелось потереться о задницу Шото, потрогать его руку, но это лишь мокрые пьяные фантазии. И они воплощаются в жизнь. Немного по-другому, но сейчас Тодороки буквально над ним, дышит загнанно на ухо и чуть ли не касается промежностью его ноги. Кацуки хочется умереть и воскреснуть в мире, где он может взять это симпатичное чудовище, отвести в спальню и трахать его там, пока мятное дыхание не собьется окончательно, переходя на стоны и скулеж. — Нравится? — Тот самый невъебически прекрасный голос бьет в голову и член через слабое к таким манипуляциям ухо. А потом губы прихватывают хрящ, и Кацуки глотает позорный стон. — Конечно, да. Я знаю, что ты подписан на меня. — Что? Что за хуйню ты несешь, Двумордый? Белка, да? — Бласти, твой ход, сдвинь левую ногу на желтый. И это отличный шанс нависнуть над Шото, Кацуки отмирает, хмыкает и меняет положение. Раз ублюдок хочет поболтать по душам, делать это они будут на его условиях. Кацуки начинает сомневаться в своем же вызове, когда в следующем ходу Шото скручивается в гульку вокруг Каминари и больше не говорит с ним за вечер ни разу, а потом выставляет через день на канале видео в шибари-пентаграмме. Кацуки кончает на этот асмр особенно бурно и больше не знает, как смотреть Двумордому в глаза. Однако не перестает листать его видео перед сном, точнее тратит на это еще больше времени, чем до этого.

***

— Бакуго. — Тодороки ловит его на лестнице, — слышал, что на проект дали еще неделю? Мы укладываемся. И с пропущенным вчерашним и позавчерашним днем, — добавляет он осторожно. Еще бы он пришел с претензиями: сам все испортил одним неуместным предложением, никак не прокомментировал его, возможно, вообще не помнит, что сказал, так что у Кацуки есть полное право избегать ублюдка, даже если все чувства к нему ограничиваются стоящим членом. — Я знаю, думаешь, кто подбросил ему эту идею? И не порти мне настроение с утра своим присутствием, хуже Деку, ей богу. — Если бы ты читал мои сообщения, я бы просто написал, но ты игнорируешь меня, так что вини в страданиях себя, мне тоже не доставляет удовольствия охота за твоей занятой персоной по всему вузу. При том, что мы на одном факультете учимся. Решим вопрос со встречей, и я от тебя отстану и пойду к не-такому-неприятному-как-я-Деку. — У меня, поедем после пар. Подойдет? — Тодороки кивает и уходит. Какой принципиальный, черт бы его подрал. Кацуки цыкает и идет в аудиторию, морально подготавливаясь к неловко-натянутому общению на протяжении вечера. Даже если Тодороки и не помнит, что его язык вытворяет, когда он пьян, пропасть в виде невзаимного желания становится все шире. Ладно, Кацуки слегка драматизирует, потому что, по-большому счету, ему все равно, где и с кем Тодороки, все равно, если тот не посмотрит на него и не заговорит снова, потому что дрочить можно и на картинку на экране. Но самое страшное в этой ситуации, что драматизм совершенно не в его стиле. Двумордый ублюдок своим милым личиком и тупым голосом заставляет его думать слишком много о ненужной чепухе. На выходе Кацуки надеется, что Тодороки навернется с лестницы и не дойдет до него, потому что несколько часов в одном пространстве за общей работой звучат, как самая изощренная пытка. Но главный герой внутреннего ток-шоу все же появляется и позже оказывается в бедной, не готовой к погрому, квартире.

***

— Бакуго, это из-за того, что я сказал на вечеринке? Что? — Что? Кацуки выглядывает из-за стопки учебников и пытается найти на лице Тодороки признаки внезапно появившихся яиц, но ему это не удается, потому что тот смотрит напряженно, кусает нижнюю губу и не имеет ничего общего с человеком, которого он знает. — Ты ведешь себя так странно из-за того, что я сказал, пока мы играли в твистер? — Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но я нихера не помню. — Врешь, — на губах появляется легкая улыбка. Кацуки цыкает. То есть он дал Шото время, спокойно отреагировал на его внезапную амнезию, а тот сейчас требует от него правды и признания. Какой ублюдок. — Чертов мудак. Сам-то. Все это твое неизменившееся поведение, да ты трусливо вел себя так, будто ничего не случилось. А ты буквально сказал мне, что знаешь, что я хочу тебя трахнуть. Так что за херня, Двумордый, а?! — Шото поджимает губы, вздыхает. — Я сначала подумал, что ты забыл или не придал этому значения, но потом стало очевидно, что это не так. И вот мы здесь: вместо того, чтобы делать проект, говорим о, да я даже не знаю, как это назвать. — Что тебе нужно? — раздраженно, слегка устало спрашивает Кацуки и захлопывает крышку ноута. — Ты хочешь меня? В лоб, без подготовки или шанса на отступление. — Да. — Кацуки смотрит прямо в гетрохромные глаза напротив и не собирается отступать. Он не ссыкло, а еще, судя по странному поведению Тодороки, тот хочет его в ответ. — Мои комменты проверил, сучара? — Шото неловко кивает, а потом в его лице что-то меняется, оно сияет уверенностью. — Знаешь, я хотел потрахаться с тобой с прошлого года, но мне казалось, я не в твоем вкусе, да и постоянно как-то было не до этого. Так что спрашиваю сейчас: выебешь меня? Кацуки ощущает, как черепная коробка трещит под грудой вопросов. И не один он не может внятно сформулировать, потому что факт, что Тодороки его хочет, кувалдой бьет по адекватным мыслям. — Ага. Тихо отвечает он, в горле сухо, как в пустыне в знойные дни, Кацуки сглатывает и снова смотрит-смотрит-смотрит, будто Тодороки, подобно иллюзии, сейчас исчезнет или скажет, что это все одна глупая шутка, но он этого не делает и не отрывает взгляда от рубиновых глаз Кацуки в ответ. — Но перед этим я хочу попробовать несколько асмр-триггеров на тебе, наградой за выдержку будет моя задница. Как ты смотришь на это? Кацуки облизывает губы и хриплым голосом отвечает: — Ебашь.