W.W.Y

Клавиши перебирались легкими движениями пальцев, создавая медленную печальную мелодию. Рассказ повествуется не только устами человека. Каждый обязан знать. Иногда желание рассказать то, что тебя тревожит, выходит за поставленные рамки. И дай только этому парню дополнительный язык, как он им воспользуется. Перескажет музыкой каждое слово, которое застряло в горле. Прояснит каждую ноту, как отдельное предложение. И найдет средство достучаться лучше, чем скрытыми за ладонью рыданиями и немыми криками. Его мир - это набор звуков, множество октав и редко проскакивающая терция. Слова рядом с душевной мелодией ничтожны. Они едва заметны, как кузнечик в высокой траве. Их не понять тому, кто хочет слышать. Они ультразвук, который лишь оглушает, заставляет пасть на колени, но никак не встать с них. И ему, правда, хотелось обратного. Но, увы, музыкальный инструмент давно включен, а руки сами лезут пройтись по клавишам лишний спасительный раз. — Твой вид говорит о сосредоточенности, но если взглянуть в глаза... — Чонсу тихонько прикрывает за собой дверь, дабы не нарушить идиллию тишины, что воцарилась после второго успешного проигрыша застрявшей в голове мелодии. — Я не вижу в них ничего, кроме как пустоты. Что тревожит тебя? Сынмин опускает руки, отходя от своего фортепиано, и падает на стул позади, что удерживает на спинке вязаную кофту. Ладони теперь покоятся на тонкой сухой шее, а голова запрокинута вверх, дабы не дать проклятым слезам оставить блестящие дорожки на покрасневших щеках. — Справляться одному не выход, знаешь? — задает риторический вопрос Ким, понимая, что парень ему не ответит. Да, собственно, и не стоит. — Почему же молчишь, когда в музыке я все твои слова слышу? Сынмин все еще молчит. Ему плохо. Он не в порядке. И если бы он умел говорить, он бы сказал. Если бы он хотел повествовать о том, как устал, как хочет уйти за несколько тысяч километров, чтобы просто насладиться передвижением и сменой обстановки вокруг, он бы повествовал. Но он не умеет, не может, не хочет. И в этом, наверное, главная ошибка, которую исправлять уже просто нет смысла. Или его просто-напросто никогда не было... — От тебя веет слезами, — произносит, не теряя надежды на правду, Чонсу. — Я чувствую это так, словно они катятся по моим щекам. Сынмин знает, что его понимает этот человек. Сынмин уверен, что парень не уйдет, даже если не добьется ответа. Сынмин понимает, что Чонсу для него заставит весь мир захлебываться в собственной крови, будучи человеком, который и мухи не обидит. И Сынмину жаль, что ему не дано шанса на спасение. Для него имеется лишь ремиссия, как для больного раком. И то она не кажется такой впечатляющей. Она не долгожданная и совсем ненужная. Больной, который мучается от своей болезни, понимая при этом, что лечение ничему не способствует, желает умереть быстрее. Так же и Сынмин, только умирает он совсем по иному. — Меня твое молчание никогда не напрягало, — продолжает Чонсу. — Оно как проводник в моем мире, знаешь? Где тишина, там и ты. Мне искать тебя так легче. Я иногда боюсь, что если оглохну, больше не смогу тебя найти. — Всегда найдешь, — первые слова со стороны падшего в свои мысли. — Есть такие места, где всегда тихо. Даже если ты не имеешь способности слышать. Чонсу улыбнулся. Не так, как другие. Совсем иначе. Словно его лицо не поменялось, губы не сдвинулись ни на миллиметр. Он улыбнулся своим сердцем. Душой, глазами. И Сынмину хватило лишь быть рядом, чтобы это почувствовать. Не нужно взглядов, слов, действий. Они ни к чему хорошему не приводят. — Ты боишься чего-то? — спрашивает Чонсу. — Да, — парень напротив кажется невозмутимым. Его лицо выражает безграничное спокойствие, которое теряется в пространстве, открывая все его изъяны со следующим прозвучавшим предложением. — Самого себя. — Это не страх, — даже удивление испытать становиться невозможным. — Это презрение к себе и своим качествам. — Я так не считаю, — ему сложно, до жути сложно принять. — Я не прошу тебя так считать, мое дело лишь поведать тебе. Тишина вновь поглощает пространство, стремительно возвращая все огромные круги в точки. Сынмин встает. Его тяга к этим клавишам, к этому звуку. Его любовь повествовать через душу, через открытые участки своего сердца — безгранична. Все хотят послушать игру О Сынмина, потому что его музыка содержит в себе только слова. Даже если рот его не откроется во время мелодии. Даже если с уст не слетит ни единого слова. Он расскажет. Вы услышите. Тихое вступление начинается с третьей октавы. Легкие руки скользят по определенному рисунку, ловко обходя все мешающие препятствия. Левая рука присоединяется на фа-диез минор, отыгрывая свою часть. Кажется, все вокруг звучит этой музыкой, что раскрывает потаенные мысли, вытаскивая их из головы буквально наружу. Сынмин прикрывает глаза, но не до конца, чтобы не ошибиться. Не наговорить лишнего, не дать себе волю. Переступает через боль, через слезы, застывшие в глазах. Ему бьет по голове. Больно, оглушающе. Словно все потоки крови развернуло в другую сторону. Он пришел в точку не возврата. Он почувствовал. И он здесь остался. А Чонсу слушает. Ему легко. Он принимает это. Он принимает парня таким, каковым является он сам. И не больше, не меньше. Ему важны эти тихие предложения, проскакивающие в игре пальцев на инструменте. Чонсу все знает. Ему пришлось смириться. Никак иначе. Игра заканчивается на четвертой октаве. И весь никчемный свет замирает, чтобы прослушать последние аккорды. Весь мир. Люди. Растения и братья наши малые. За окном уже не слышны размеренные биты дождя и влажный шелест листвы. Их жизнь на этом останавливается. Некуда больше деться. Звучание словно обволакивает собой, заставляет сжаться в комочек, рассыпает мурашки по твоей кожи. Лепит ссадины по твоему телу и царапает запястья острыми когтями. Сынмин устал. Правда устал... Настолько, что хватает сил лишь доиграть последний аккорд, как бездыханное тело валится на пол с глухим звуком. Это было последнее его слово: "спасибо". Перед этим было рассказано намного больше. Для него все закончилось. Мысли отпущены. Сердце, словно новый поток кровотечения, несется по всем сосудам, разлагаясь. Вбирает в себя остатки сгущенной крови и пытается восстановиться. Но лишь тихие биты разносятся по этой комнате. Последние для этой дружбы. Для этого разговора. Для Сынмина. А в голове старшего остается лишь та единственная строчка, которая была переведена Мином на свой личный музыкальный язык: "Мне хватает любить тебя и эту тишину. Теперь, пожалуйста, полюби эту тишину вокруг могилы вместе со мной". Чонсу знал... Знал, что когда-то все же настанет упокоение для этого парня. Что когда-то все в этом мире для него затихнет вместе с последними аккордами этого мальчишки... Он совсем юн. Но не значит, что душа его такова же.