Сироп от кашля

Майки делает глубокий вдох и выходит из дома. Его встречает грохочущий ливень, прелая духота и ветер, яростно колышущий лёгкую футболку. В заплатанных коротких шортах он выбегает из подъезда и стремглав несется по улице, перепрыгивая лужи и очарованно вслушиваясь в раскаты грома. «Когда все вокруг начнёт рушиться, упадет небо, выйдут из берегов океаны, а невидимые часы станут отсчитывать последние секунды человечества, кто будет рядом со мной?» Этот старый, как мир, вопрос, который впечатлительный Манджиро на свою беду услышал в каком-то клишированном сериале, давно поселился в его голове. И сейчас гремит там громче всякой грозы, заполняя капельками мелких мыслей наэлектризованное тело до краев. В уши задувает сильный, холодный ветер, который разбивается о лицо, рвет вывески с ларьков, воет и превращает уложенные волосы в спутанное нечто. Ноги в шлепанцах хлюпают и мерзнут, а черные глаза застилает влага. Майки ускоряется и срезает путь через детскую площадку, огибая качели и скамейки. Те блестят, скрупулезно вычищенные проливным дождём. Небо темное и непроглядное, сплошь заволоченное тяжелыми тучами. Раскачиваются из стороны в сторону и стонут дряхлые деревья, жалобно шебуршит и срывается с веток листва, а Манджиро по-детски удивленно приоткрывает рот, не узнавая свой родной до сладкой боли район. Будто заболевший и глубоко страдающий. Звуки бури сотрясают пространство, воздух гудит зарождающимися разрядами, обозначая начало бедственной катастрофы, всемирного потопа. Во дворах и на дорогах нет ни души — дождь запер всех разумных людей в сухих и безопасных квартирах — поэтому до нитки промокшему Манджиро кажется, что сейчас в мире осталось только три существа. Он сам, августовская гроза, напоминающая конец света, и… Яркая молния вспышкой разрезает небо на две половины, и Майки безумно смеется ей в ответ. Ему холодно, промозгло, ему так радостно, что даже печально и страшно. Крупные слезы сами собой скатываются по щекам, смешиваясь с каплями дождя, сливаясь с ними в соленое море. Мелочь в кармане звенит при очередном прыжке, напоминая, зачем он бежит по безлюдной улице в такую жуткую грозу к ближайшей аптеке. Вовремя не сбавив темп, Манджиро неаккуратно ставит стопу, спотыкается и падает навзничь прямо перед лестницей. Он пачкает в луже футболку и шорты, а на его коленках расцветают кровавые ранки, забитые влажной землей. Но он тут же вскакивает, как ни в чем не бывало, будто вовсе разучившись чувствовать физическую боль. Ему хорошо. Он влюблен. — Можно сироп от кашля? — восторженно всхлипывает Манджиро, на ходу вытирая лицо от слез и дождя. — Только послаще. Аптека сверкает искусственной белизной, пахнет травами и спиртом. Фармацевт недоуменно оглядывает маленького улыбающегося человечка, с которого стекают потоки воды и который с грохотом вываливает на кассу горстку ржавых монеток. Румянец его лица настолько яркий и свежий, что выглядит нездоровым, грудь вздымается часто и тяжело, глаза горят. — Этот подойдет? — приняв покупателя за будничного сумасшедшего, работник снисходительно пожимает плечами и показывает ему зеленую склянку. — Да! Да. То, что нужно, — сбивчиво отвечает Майки, выхватывает склянку из чужих рук, чуть ее не роняет, поскользнувшись в собственной лужице, разворачивается и пулей вылетает из помещения. Фармацевт что-то вдогонку кричит о сдаче, но сбежавшего это мало волнует. Его вновь встречает гром, и молнии, и дождь-дождь-дождь. Ноги сами несутся вперед, хотя силы уже на исходе, голова гудит, кружится, ломается, гоняя по кругу одни и те же вопросы и ответы. Куда? Домой. Зачем? К нему. Майки сжимает в руках бутылку с сиропом, словно бесценное сокровище, плачет и смеется, пробегая мимо грузных многоэтажек и пустых дворов. Ветер подгоняет его, вода заливается за шкирку, и вот уже оно, родное, мелькает вдали. Непримечательное, серое пятиэтажное здание с неухоженным палисадником, побитые ливнем цветы, обшарпанный подъезд. А под козырьком стоит светящееся во мгле, обнимающее себя обеими руками, шмыгающее и кашляющее на всю округу — оно самое. Чудо. Спасительный остров меж смертельно опасных волн разыгравшейся бури. — Зачем ты вышел? — кричит ему через улицу Майки, постепенно замедляя шаг. Сердце, колотившееся бешено, внезапно успокаивается, ноги устают, и больше не хочется плакать. — Ты же болеешь! Такемичи в одной пижаме машет ему рукой и что-то кричит в ответ, но из-за ливня слышны только обрывки его слабого голоса и отхаркивания. На выдохе Манджиро беспокойно сощуривается, заветная склянка в его руках мокнет и переливается сумеречными бликами. — Заходи в дом! Сейчас же! Просморкавшись, Такемичи улыбается и корчит рожицу, рукой подзывая к себе. По губам видно, что он продолжает что-то быстро и жарко говорить, но шум грозы не дает ни слова не разобрать. Тогда Майки останавливается в нескольких метрах от подъезда и резко поднимает голову. Широко расставляет ноги и разводит руки в стороны, пытаясь обнять ливень, всматривается в слезливые глаза неба, замирает и чутко прислушивается. Сквозь оглушающий гром, дождевые водопады и порывы ветра он наконец различает чужие надрывные слова. — Люблю! Я люблю тебя, Манджиро! Люблю-люблю-люблю! Ледяные капли бьют по лицу, беспорядочной копной волосы развеваются на плечах. И тут он понимает ответ на старый, как мир, вопрос. Наконец улавливает его на обветренных губах, такой естественный, прям как этот холодный летний дождь, и давным-давно очевидный. Майки, гроза середины августа, напоминающая конец света, и стоящий под козырьком Такемичи. Тот самый, с кем он будет смотреть всеми забытый сериал без названия, словно у них обоих нет более полезных дел, разбавляя скучный сюжет сладостями, прикосновениями и переглядываниями. Они будут неизбежно и безмятежно засыпать в конце каждой серии друг у друга на плечах, пока за стенами их квартиры рушится этот огромный, дикий мир, затопляясь до самой верхушки. Он — тот, кого Майки будет целую вечность поить сиропами от кашля и кормить невкусными горячими супами, кому он будет неумело прикладывать на лоб грязное полотенце и с тревогой мерить температуру несбитым градусником, даже если узнает, что через десять минут волна из дождевой воды хлынет в окно, и все человечество погибнет. Они встретят смерть вдвоем, не поцеловав друг друга в щеки перед сном, не приготовив скудный обед, в тысячный раз не обменявшись потрепанными вещами, не одержав победу в утреннем бое подушками, из которых уже лезут перья, и не завершив бесконечный спор о лучшем кофе за полцены. Забыв вынести мусор, не успев почистить зубы, не найдя работу, так и не насобирав денег на заветную детскую мечту — зал с игровыми автоматами. Ведь это человек, с которым Майки ляжет на обветшалой кровати, залезет под одеяло, вынырнет на его груди, переплетется ногами, прижмется к щеке, вдохнет запах, возьмется за руки и спокойно закроет глаза, ни о чем не жалея, когда невидимые часы остановятся, отгремит всемирный потоп, отзвучит последняя нота, и всему придет конец. — Я тоже! Я тоже.. — он опирается о свои израненные колени, задыхаясь после забега, и победоносно протягивает дрожащему Ханагаки сироп от кашля. — Я тоже люблю тебя. — Но я этого не говорил, — смеючись вглядываясь в насквозь мокрого Майки, хрипло произносит Такемичи и тут же закашливается. — Я просил вернуться и купить гематоген, наши запасы почти закончились. А мы помрем без него… кхе-кхе. И где ты только успел так извозюкаться?.. — Это не важно. Ты не слышал? Я ведь сказал… Я все понял. Я тоже тебя люблю, — Майки резко, немного раздраженно перебивает и бросается на его плечи, от прикосновения к знакомой теплой груди снова хочется плакать. Потому что он смертельно болен. Потому что он влюблен. — Не хочу, чтобы ты простудился еще сильнее.. и умер. Поэтому.. — он ненароком всхлипывает, когда Такемичи привычным жестом сцепляет пальцы на его спине, а подбородком упирается в макушку, — ..поэтому пойдем внутрь. Выздоравливать. Это приказ. Ты будешь лечиться. Правда? Будешь пить мой сироп? Даже если настанет конец света? — проваливаясь в попытках придерживаться своего обыкновенного властного тона, сбивчиво лепечет он в чужую шею, обхватывая ее трясущимися руками. — Успокойся. Ну зачем ты так? Снаружи грохочет гром, неистовствует буря, с крыш льются мутные реки, а под козырьком сухо и безопасно. Такемичи мягко отрывает заплаканное лицо от своей груди, и Манджиро захлебывается в его синих глазах. «Наводнение» — невпопад мелькает слово в затуманенном сознании Майки. — Я не собираюсь помирать из-за обычной простуды. Вместе будем пить твой несчастный сироп. И про какой конец света ты говоришь? Это же просто гроза, — Ханагаки вдруг задумывается, легонько прикасается к его лбу губами и досадливо вздыхает. — Теперь понятно. Ты весь горишь. Говорил же, что в такой ливень запросто заболеть. — Если заболею, то буду как ты, и снова смогу целовать тебя. Мне даже не придется отбирать свой.. законный, между прочим.. поцелуй силой, — дерзко ухмыльнувшись, сознается Майки в своем наивном плане и поднимается на цыпочках. Ухмылка против его воли плавно сменяется слабой, нежной, уязвимой улыбкой. От Ханагаки пахнет дымом, лекарствами, дождем и домом. С ним Сано находит невозможным быть могущественным, гордым, бесстрашным и всесильным океаном, кем он и являлся для всех остальных. Потому что тот без труда, одним своим запахом, взглядом и жестом заставлял океан утихать, мельчать и превращаться сначала в робкий ручеек, а потом и вовсе в растекшуюся на асфальте лужу, отражающую только его добрые глаза. — Можно? — Целоваться? Сейчас? — после недолгого молчания нелепо переспрашивает Такемичи, чуть смущенно наклоняя голову. — Глупый, что ли? Да, я хочу сейчас. Требую! Тебе надо иногда хорошенько врезать, чтобы быстрее доходило, — морщит губы Манджиро и постыдно вздрагивает, когда боковым зрением замечает очередную вспышку молнии. — Эта проклятая гроза никогда не закончится. — Все когда-нибудь кончается. Такемичи утирает текущий нос, бросает беглый взгляд на пустынную, мрачную улицу, ненадолго задумывается о том, насколько высокая у него сейчас температура и когда же наконец из-за ревущих туч выйдет солнце.. а потом останавливается на выжидающем Майки. И сосредотачивает все внимание на нем — этом диковатом ребенке с изодранными коленками в грязной, вымокшей одежде, который смотрит на него так завороженно и трепетно, будто весь мир смог найти в чертах его отекшего лица. Манджиро, необыкновенно красивый в своей чувствительности, что-то тревожно, с обостренным вниманием ищет в чужом спокойном взгляде и цепко, больно сжимает запястья. Так он пытается убедиться наверняка, что Такемичи здесь, больной и бледный, но все еще живой, и не растает у него на руках после случайного чиха. Молчание продляется, внутри у простуженного Ханагаки плавно разливается тепло жарче, чем грелка под одеялом. Утихает скрежущая боль в горле, дышать становится немного легче, словно он пьет сладкий сироп прямо из густых глаз напротив. — Нельзя целоваться. Терпи пока. Добавишь себе еще простуды.. а ты мне живым нужен, — заправляя потемневшую прядку за его ухо, ласково, но непреклонно отвечает Такемичи, ежась в слишком легкой летней пижаме. Расстроенная мина Майки, стремительно переходящая в суровую, влажность опущенных уголков его губ и ценой собственного здоровья добытое лекарство чем-то болезненно красивым отзывается в воспаленной груди. Хлюпающий нос парня начинает приятно покалывать изнутри. — Кто первым добежит до квартиры, тот получит остатки гематогена.. и поцелуй. Я тоже хочу. Но один раз. Один, Манджиро. И только после того, как обработаем твои бедные колени, — наконец сдается Ханагаки, запрокидывает голову вверх и, не сдержавшись, выразительно шмыгает. — Плакать от счастья, знаешь.. очень.. заразно. Не делай так больше. Майки своим звонким смехом, кажется, останавливает разрушительную бурю, призывает ослепительное, вечное солнце, мимолетно задевает чужое плечо и срывается с места. Неуловимый, как грозовые искры, он распахивает дверь и взлетает по шаткой лестнице пятиэтажки, раздирая глотку победными воплями. — Сработало! Да! Да! О небеса, спасибо вам за эту проклятую грозу! А Такемичи, тяжело кашляя, бережно закутает в пижаму склянку с сиропом, прощально вглядится в хмурое небо и пойдет внутрь. Тихо, мирно и устало. Вслед за ним. Чтобы вместе заболеть и вместе встретить конец света.