Танец с горящей свечой

      Если бы Фукудзаву Юкичи попросили охарактеризовать Мори Огая, он бы назвал его танцем с горящей свечой. Это первая картинка, возникающая перед глазами при упоминании давно забытого имени. Имени человека, когда-то выученного наизусть, и спустя года́ с усилием забытого. Забытого ли? Насколько легко искоренить из памяти нечто, что сам же неустанно в ней высекал?       Фукудзава любил быть созерцателем. Он всегда любил наблюдать за огнём. Особенный трепет пробуждал в нём огонь свечи. Он всегда казался Фукудзаве безопасной частичкой издавна приручённой стихии. И тем удивительнее было, как некогда неукротимую стихию можно было сломить одним неосторожным движением, принёсшим с собой дуновение ветра.       Юкичи помнил, как когда-то давно он оттачивал мастерство, тренируясь с горящей свечой. Задача была выполнить как можно больше движений, не погасив при этом свечу в руке. Стоило только мерцающему огоньку потухнуть, всё начиналось заново. Фукудзава любил и ненавидел эти тренировки, до того захватывающими и сложными они были. Но выдержка и целеустремлённость заставляли снова и снова возвращаться к началу и продолжать, как только огонёк гас.       Не в одном лишь огне была сложность. Он трепетал от каждого движения, и в этом трепете неустанно плавился воск. Любой взмах руки колыхал огонь, разливал расплавленный воск. Он быстрыми каплями стекал вниз, медленно остывая, оставлял по себе причудливые рельефные следы.       Чаще всего воск капал прямо на руки. Боли Фукудзава не чувствовал, но мгновенно разливающееся по пальцам тепло заставляло обратить внимание на собственную неосторожность. Юкичи замедлял движения, иногда и вовсе замирал на месте, пока встревоженный огонь не прекращал мерцать, и расплавленный воск дальше сбегал вниз кривыми дорожками.

* * *

      Если бы Фукудзаву Юкичи попросили охарактеризовать Мори Огая, он бы назвал его танцем с горящей свечой. С виду приручённой стихией, внутри которой полыхает всё ещё необузданное первородное пламя. Юкичи сам не единожды о него обжигался. Но продолжал, словно умалишённый, снова и снова протягивать к пламени руку, в надежде ещё хотя бы раз ощутить знакомое тепло. И Мори ему это позволял. Позволял аккуратным, но отточенным движениям превращать то самое тепло в жар, разгорающийся в груди. И в этом жаре они сгорали вместе.       Но как легко распалялся жар, так же легко его можно было и затушить одним неосторожным движением. Иногда вместо движений выступали слова; неясные, словно густой дым, скрывающие под собой не то, что слышится. Острые, как занесённая над обречённым катана, сверкающая алыми разводами в свете луны. Холодные, похожие на бесчувственную тонкую сталь, отнимающую чужие жизни. И за сталью этой, как и за холодными словами, всегда стоял человек.       Иногда это были эмоции, лишь зарождающиеся, бросавшие свою тень на усталое лицо. Они делали морщинки глубже, рисуя взгляд серых глаз тяжёлым и уставшим. Они заостряли черты лица, превращая знакомый облик в отчуждённо-задумчивый. В сосредоточенный, готовый к бою. Они разглаживали неглубокую морщину на лбу, придавали спокойствия и умиротворения, заставляли уголки губ тянутся вверх в едва заметной расслабленной улыбке.       Мори читал его, как открытую книгу, видел, словно насквозь, как огонь прожигал без остатка. Фукудзава не противился, из разу в раз позволяя Мори испепелять свои душу и тело; пылающим взглядом и обжигающими поцелуями.       А Мори в ответ позволял себя приручать. Манил, вёл во тьме, и всё норовил обжечь, лишь в последний миг оборачиваясь тающим ощущением тепла. Он поддавался крепким рукам, будто воск плавился под их напором и вздрагивал, словно медленно гаснущий огонь. И в такие моменты Фукудзава не мог отвести от него очарованный взгляд, высекая в памяти каждую мелочь, изгиб тела, изящность линий. И, конечно же, тепло. Такое осязаемое и невообразимое, согревающее каждый потаённый уголок его души.

* * *

      Если бы Фукудзаву Юкичи попросили охарактеризовать Мори Огая, он бы назвал его танцем с горящей свечой. Такие ассоциации возникали у него отнюдь не случайно.       Однажды Мори застал, как он оттачивал свои навыки владения мечом. И тренировка эта показалась ему необычной. Сосредоточённое лицо, точные быстрые движения и свист стали были, безусловно, знакомыми, и только горящая свеча с мерцающим маленьким огоньком никак не вписывались в привычную картину происходящего.       – Что это ты делаешь?       – Тренируюсь.       Вальяжной походкой Мори подходит ближе, не сводя с Фукудзавы пристальный любопытный взгляд. Он ступает тихо, едва слышно, хотя подкрадываться не намеревался. И лишь зыбкий полупрозрачный шлейф сигаретного дыма с лихвой выдаёт его присутствие.       – И в чём смысл? – небрежно интересуется Мори, словно ему и не любопытно вовсе, а спрашивает он из вежливости.       – В выдержке и концентрации. И ты ни тому, ни тому не способствуешь, – недовольно вздыхает Фукудзава, взмахнув рукой слишком резко, и свеча мгновенно гаснет. Огай поджигает её своей зажигалкой.       – Никогда раньше не слышал о таких тренировках.       Оно и не удивительно, он ведь не мечник. Его оружие куда изящнее и утончённее, но оттого не менее смертоносно.       – И всё же у меня есть идея получше, – хитро улыбается Мори, аккуратно, но ловко забирая из крепкой хватки катану. Фукудзава лишь вопросительно смотрит на него.       – Знаешь, каким считается идеальное исполнение вальса?       Долю секунды Фукудзава глядит на Мори с полным непониманием, но потом взгляд опускается на горящую свечу в его руках, и пазл в голове складывается.       – Пламя не должно погаснуть, – Огай озвучивает его догадку. – Станцуем, Юкичи?       В глазах Мори сверкает задорный огонёк, а может то лишь отблеск огня настоящего, но Фукудзава ощущает странную тягу поддаться его предложению. Но он не будет собой, если сначала не откажет.       – Боюсь, это искусство мне неподвластно.       – Да брось, Юкичи, – на губах Мори появляется самодовольная улыбка. Кажется, он только и ждал этих слов. – Просто доверься мне, я поведу.       Фукудзава соглашается, и Огай подаёт ему свободную руку, приглашая на танец.

* * *

      Солнце только успело скрыться за горизонтом, а сумерки уже плавно опускались на город. Со стороны востока небо мелкой россыпью укрывали первые звёзды. Где-то вдалеке слышалось пение сумеречных цикад. Оно, обволакиваемое спокойствием тёплого вечера, лилось вокруг, словно быстрый горный ручей.       В маленькой комнате, скрытые от любопытных глаз, танцевали двое, как будто в последний раз. Казалось, время остановилось; только здесь и только для них. И не было ничего более нужного и правильного, чем невесомая ладонь на плече и подрагивающие тонкие пальцы, на которые, то и дело, маленькими полупрозрачными каплями стекал расплавленный воск. Умиротворение и покой, царящие вокруг, казались осязаемыми, будто заполняющими комнату мягким теплом, мерцающим светом и приятной тишиной. И даже обычно раздражающий сигаретный дым, который так не любит Фукудзава, казался теперь неотъемлемой частью этого маленького идеального мира. Он мягкой пеленой окутывал всё, до чего мог добраться, вплетался в пространство между телами и следовал за ними, отбрасывая причудливые тени на стены.       Фукудзава не отводит глаз от лица напротив, позабыв о былой нерешительности. Мори ведёт его уверенно, словно тренировался этому всю жизнь, и на долю секунды Фукудзава задумывается, быть может так и было на самом деле? Его ведёт от самого Мори, как от дорогого алкоголя, и Юкичи ясно помнит, что не пил, но чувствует себя пьяным. Он не уверен, это ли из-за головокружительного ритма их танца или виной всему тепло чужого тела, находящегося так непозволительно близко; ближе, чем того требует танец.       Огай не сводит с него пытливых глаз, считывая каждое ощущение прежде, чем сам Юкичи успевает его осознать. Дыхание сбивается, сердце пропускает удар, ещё один, а на щеках выступает едва заметный в приглушённом свете румянец. Фукудзава уверен, Мори замечает каждое из перечисленных изменений, едва ли оно успевает возникнуть. Но Юкичи в долгу не остаётся и читает его тоже. Мори всегда был хорош в маскировке; что бы ни происходило вокруг, он умел оставаться холодно-безразличным, даже при Юкичи. Даже по отношению к Юкичи. Но сейчас, словно забывшись, он позволяет себе быть настоящим, настолько, насколько это возможно. И Фукудзаве этого хватает. Хватает того, как Огай недовольно хмурит брови, когда горячий воск стекает по его пальцам. Того, как он недовольно шипит, словно кот, лишь на секунду отводя взгляд. Возможно, он думает, что Фукудзава не замечает. Возможно, уверен в обратном, но ему плевать. Плевать, пока Юкичи рядом. Мори сам начал эту маленькую игру и не намерен сдаваться, пока не будет доволен результатом сполна.       Поэтому Фукудзава сдаётся первым; эти руки – руки Мори – для боли не предназначены. Для чего угодно, пусть даже для окровавленных скальпелей. Фукудзава останавливается, мягко удерживая Мори на месте, забирает из его рук свечу и ставит её на небольшую тумбочку, а затем возвращается. Он берёт руки Мори в свои и внимательно осматривает их, легонько дует на каждый оставленный воском след, а затем целует.       Юкичи представляет, как эти длинные, поистине музыкальные пальцы могли бы быть предназначены именно для музыки. Словно в пьяном бреду, перед глазами возникает картинка за картинкой, как Мори своей элегантной походкой неспешно подходит к роялю, зажигает свечи и принимается играть. Играть только для Юкичи, тенью наблюдающего около стены. А из окна видна кромка полной луны, и её серебряный свет тонкой вуялью покрывает лицо Мори, и в таком свете он больше обычного похож на невероятной красоты статую. Ту самую старинную статую, где паутину неизбежно бегущего времени не отличить от паутины подлинной, с трудом и усердием созданной скульптором из самого камня...       Но за окном падают звёзды, поют цикады и всё так же, без остановки, мелькают чужие жизни, пока их личный мир застыл в единственном мгновении вместе с ними.

* * *

      Если бы Фукудзаву Юкичи попросили охарактеризовать Мори Огая, он бы назвал его танцем с горящей свечой. Но никто не просит. Да он бы и не рассказал, по правде говоря. Ведь знать, какой Мори Огай настоящий, позволено только ему.