за дверью

рюджин запивает слёзы ещё одним безалкогольным бокалом сока. потому что алкоголь ей нельзя из-за аллергии, а страдать красиво — нужно. она обязана. она страдает, потому что иначе выйти никак не может. и понимает она это только спустя проклятые полтора месяца затишья. понимает, что должна страдать. рюджин долбит в картонную на первый взгляд удар дверь. долбит со всей силы даже что-то выкрикивая, но сама отчетливо не слышит, что именно кричит, будто слова валяться мусором изо рта. и помойку эту никогда больше не убрать. слишком много вывалила, прямо, грязно, хоть и с попыткой в чистую гиперболизацию и манипуляторство. а в ответ ей тишина, будто там — с другой стороны картонной, тонкой дверки — никого, или ее вовсе не слышат. не увидят, не увидят, того, как она, даже абсолютно трезвая, изнемогает в своих же страданиях. рюджин отходит от двери на два шага и упирается в еле чувствующуюся стену подъезда. опускается медленно по ней, садясь на прохладный пол, и смотрит на ручку, в попытках поймать ее малейшие движения. и ничего. ничего. а внутри уже буря того, что хочется сделать, в ответ на это ничего. она было замахивается издалека снова, но рука падает на кафель подъезда и болезненно ноет после отбития двери. как будто дверь в чём-то виновата. — я же знаю, что ты меня слышишь, — рюджин касается пятью пальцами пола и постукивает от нечего делать. ее огонь затихает в мгновение и дает возможность обдумать все то, что она уже наговорила, натворила и надумала, а это достаточно много. рюджин думает, что, если бы ответ был, то он звучал бы как (— к сожалению, слышу. пожалуйста, дай мне жить спокойно.) но ответа нет. — хоть раз бы ты сказала хоть что-то. что-то стоящее, что-то что помогло бы нам. ты же знаешь, — голова тяжелеет и рюджин было опускается всем телом на пол уже растворившегося подъезда, — знаешь, что я ничего не сделала против нас. (— «нас» не существует.) — «мы» существовали! и даже пытались существовать счастливыми. я делала все, — перед глазами остается дверь и ничего более. за неё можно даже заглянуть, рюджин так кажется, но она и не пытается, — что было в моих силах. все, что я могла контролировать, я контролировала. (— …) — черен? голова гудит и отдаёт пульсациями по всему телу. рюджин хочет домой. в тот дом, где ей не пришлось бы чувствовать себя виноватой, что возвращается к черен так поздно. что винит во всем ее. что не беспокоилась о ней эти полтора месяца. — черен, я тебя люблю. и эти слова ей даются тяжело. но тяжелее было говорить это в глаза, стоящей прямо перед ней, когда они целовались, сидели в кафе или спали в одной кровати. существующей рядом черен говорить это тяжелее. ее черен говорить это было тяжелее. (— ты просто себя жалеешь.) — а что я ещё должна делать? полтора месяца назад я бы никогда не подумала, что мы были всего лишь этапом, который так просто пережить. для меня мы не были этапом. (— как раз для тебя мы и были этапом) — тогда почему, если я такая плохая, но для тебя важная, ты так просто согласилась со мной? (— …) рюджин чувствует, как пол исчезнувшего подъезда смягчается. и лежать на нем становится приятнее. рюджин может вспомнить все то, что ее тогда не удержало. все то, что ее тогда невыносимо раздражало и бесило в жизни и черен. все то, во что рюджин верила и даже не думала, что ее мечты и воображения могут сбыться. что рюджин справиться без неё и станет лучше. что ее единственный балласт — черен. а черен об этом даже не знает. черен знает, что они расстались полтора месяца назад, потому что рюджин устала. и это нормально. черен знает, что рюджин хороший человек со своими тараканами. и это нормально. рюджин знает, что черен в сто раз лучшее неё. и это ее убивает. рюджин поднимается с ковра медленно, потому что голова кружится, и идёт налить себе ещё соку, потому что алкоголь ей противопоказан.