Перемены в вечном.

      – Знаешь, Красноярск. Я не видел никого прекраснее тебя.       Солнце почти зашло за горизонт, окрашивая ближние облака в яркий красный цвет, если не рыжий, уступая место надвигающимся сумеркам.       Руслан смее́тся на эту фразу наивно, ще́ки алые, под стать небу, не от мороза ноября. Глаза ясные, чистые. Глаза человека, что верит.       – Ты чего это вдруг, Ангарский?       Тот любуется, взглядом своим согревает и улыбкой. С ним Сибирь не страшна. Иркутск пусть город и холодный, но отчего-то с ним всегда тепло. Он спасает лучше оленьей шубы, сотен варежек и тысяч костров.       Иркутск отмахивается, мотает головой и делает шаг впере́д.       – Ничего. Нам пора возвращаться, да?       Сколько раз слово "люблю" было произнесено их устами? Таких цифр еще́ не придумали. Им тогда не стоило труда произносить слова, подобные этому. Не считали слабостью их, не бросали за ненадобностью.       Они были влюблены.        Один из них точно был.       – Я никого не видел прекраснее тебя, Красноярск.       Руслан хмурится, разбирает предложение на отдельные слова, уже доходит до синтаксического разбора. Не восклицательное, утвердительное... Он моргает глазами, вглядывается в голубые озерца напротив. В них знакомая искра, простор неба и забытая Енисейским надежда, трепет.       – Чего?       Нервный смешок вылетает как-то сам по себе. Этот малец его что, разыгрывает? Ладно Иркутск, он Руслана видел в самом расцвете сил, ясного, свежего, подобно ветру легкого.       Но Коля? Где он рассмотрел прекрасное? В черных следах под глазами или, может, в туманном взгляде, который за столько лет покрыла пелена разочарований?       Сибиряков повторяет фразу еще́ раз, что, от чего-то, бьет под дых сильнее, чем первый. Руслан откровенно завис прямо перед этим юнцом, охваченный приятными, но от того не менее горькими воспоминаниями.        Лес и горы сменили высотки и хрущевки. Про воздух и говорить не стоило.       Енисейский, наверное, никогда не поймет, что прекрасное является не только материальной вещью.       – Ты чего это вдруг, Сибиряков?       Этот вопрос задает осмысленно, помнит его. От того, что произнес во рту почему-то горчить начало. Хотя, может, это от сигареты, которая в данный момент тлеет между пальцами.       И если для самого Руслана вопрос был как бы больше риторическим, только чтобы хронику соблюсти, то Новосибирск крепко задумался насчет "чего это он".       А ведь и в самом деле, "чего это"? Сложно парню, что в лаборатории горох скрещивает, говорить о своих чувствах иррационально. Чувства в целом вещь не рациональная, их нельзя рассчитать, предугадать, опровергнуть. Они просто есть(?).        Тогда ответ еще́ более прост.       – Когда я смотрю на тебя, ощущаю острую необходимость тебе об этом сказать.       Руслан усмехается, постепенно возвращая свою маску самоуверенной дорогой проститутки, тушит сигарету об перила и выдыхает горький дым.        Кстати он сам не до конца понимает, зачем продолжает покупать и курить эту дрянь, если не особо она приносит удовольствие и облегчение.       – Малыш, я знаю, как я прекрасен.       – Нет.       Интересно.       Красноярск хмурится, пребывая в маленьком шоке от дерзости этого паренька, смотрит на него и уже плеваться ядом готов, однако видит, как тот качает головой.       – Я хочу, чтобы ты знал, что я вижу тебя таковым.       Смотрит прямо в глаза, чертенок. Хотя, под эту роль подойдет больше Руслан. У Коли глаза такие, будто посмотришь и тебя через секунд десять игры в гляделки встретит апостол Петр прямо у ворот рая.       В глаза Руслана смотреть тошно даже ему самому, а вот Сибирякову, видимо, нет, раз уж продолжает это.       Еще́ и серьезный вид такой, будто бы на собеседование пришел.       Однако эта серьезность сменяется удивлением после того, как Енисейский покидает веранду, ведь Коля впервые от него на комплимент слышит не колкость и не флирт, а – Спасибо.