REMEMBER

Иногда, невыспавшийся и злой после концерта, он случайно готовил две порции. Ставил тарелку с горячим омлетом на стол и задумчиво рассматривал трещинки на деревянной поверхности, проклиная старые привычки, которые так и не смог из себя вытравить. Затем запихивал в себя омлет (еда не должна пропадать зря) и старательно игнорировал горьковатый привкус во рту. Мыл посуду и ставил ее на место, занимался ежедневной уборкой, напевая себе что-то под нос. Все это — в удушающем одиночестве. Иногда, когда он умудрялся выцарапать себе несколько выходных подряд, становилось совсем тошно. Пустота и тишина квартиры, когда-то привычная, была заполнена раздражающими звуками, которых он раньше почему-то не замечал. За тонкой стеной кто-то громко обсуждал новости, за окном гудели машины. Даже часы на стене тикали как-то излишне громко и неправильно. Он поделился этим наблюдением со своим психологом, и она, мягко улыбаясь, сказала: «Это стадия привыкания, мистер Аккерман. Скоро все нормализуется.» Но прошло уже полгода, а в квартире не становилось тише. Он по-прежнему закупался в магазине на двух человек и по-прежнему ставил на стол две тарелки. Машинально. Так, словно эти будничные действия настолько въелись под кожу, что по-другому и не могло быть. Словно он подсознательно цеплялся за остатки чужого присутствия в квартире. Иногда он подолгу рассматривал свое отражение в зеркале. Пытался заметить следы горя или скорби, вглядывался в темные радужки глаз, в тонкую полоску рта и не находил ничего из того, что должен был найти. В конце-концов, прошло всего полгода. Но он выглядел как обычно. Не слишком привлекательный, низкий мужчина, выглядевший моложе своих лет. Тонкие брови, синяки под глазами, но не из-за печали, а из-за банального рабочего недосыпа. На него смотрел человек, за эти полгода ничуть не изменившийся. Иногда его телефон на столе заливался раздражающей мелодией звонка. Совершенно не похожей на приятную композицию, стоявшую у него на единственном избранном контакте. Который следовало бы удалить. Номер теперь не обслуживался. В такие дни он поднимал трубку и выслушивал хрипловатый из-за курева голос Йегера, который сообщал о новом мероприятии. Или Ханджи, которая с напускной веселостью болтала о какой-то чепухе и предлагала ему сходить выпить. В первые месяцы она старательно разводила его на эмоции. Выбешивала в надежде на то, что из-под пелены безразличия наружу вырвется гнев. Или слезы. Или истерический смех. Хоть что-нибудь. Но он, как и в тот день, продолжал молчать. Смотрел ей в глаза и видел, что ей так и не стало лучше. Что она всё ещё просыпается по ночам от визга шин и света фар, замирая на кровати перепуганным животным. Что все ещё корит себя. Непонятно за что. Он всё ещё помнил тот первый поход в обитель мягких кресел и светлых комнат. Женщина, которую назначили ему в мозгоправы, смотрела сочувствующие и говорила с ним настолько слащаво, что он блеванул прямо там. Заляпал светло-серый ковер грязными подтеками. «Это нормально». — сказала она тогда, — «Так часто реагируют, особенно если прошел небольшой промежуток времени.» И потом, после того, как они в четыре руки скатали ковер и выкинули из кабинета, доктор методично отпаивала его чаем, несмотря на все протесты и ругательства. Из ее голоса пропало все напускное сочувствие. Осталась лишь профессиональная заинтересованность и спокойствие. Именно то, что ему, оказывается, было тогда нужно. Он всё ещё работал. Почти каждый вечер вешал себе за плечо чехол с гитарой, затягивал на шее несколько побрякушек и выходил из дома, подставляя лицо прохладному ветерку. Только гулять стал немного меньше. Теперь у него не было человека, который смог бы за шкирку выволочь его в парк. И тексты писать перестал. В голове что-то заклинило, сломался какой-то из множества мелких винтиков, отвечающий за сложения слов в песни, а нот в аккорды. Йегер посмотрел на него тогда своим обычным пустым взглядом. Приподнял брови, то ли разочарованный, то ли воодушевленный и зевнул куда-то в сторону. Ему, в отличие от других членов их небольшой музыкальной группы, было плевать. Как всегда, ничего нового. Психолог считала музыкальную терапию сильным средством, но не советовала погружаться в работу с головой. «Проводите время с друзьями», — просила она, — «Ни в коем случае не замыкайтесь в себе.» Он кивал, как заведённый болванчик, и смотрел в окно, где уже начинало выглядывать почти осеннее солнце. Он ужасно сильно боялся наступления зимы. Точнее, мучительно не желал ее наступления — страхом эту эмоцию можно было назвать с большим трудом. Перед глазами все ещё стояли падающие с неба февральские снежинки и чужое, слишком большое для него пальто, которое он в тот вечер прихватил из дома в качестве верхней одежды. И волосы, в свете фонарей отливающие золотом. И смех. Тихий и до боли знакомый, то ли над ним, то ли вместе с ним. Иногда он наведывался в тот университет, где этот человек когда-то преподавал. На него смотрели понимающе и чуть печально. Провожали взглядами, когда он шагал по бесконечным коридорам вникуда и едва заметно перешептывались. О том, как всё было раньше. До всего этого, он много времени проводил здесь. В основном из-за безделья и искреннего интереса к лекциям по истории. Видя, как он заходит в лекционный зал, этот человек всегда улыбался. Чуть заметно. В перерывах, когда они пили в здешнем кафетерии чай, заводил опять свою шарманку про англосаксов. Смотрел также, как и всегда, словно мир вокруг замер, и они смотрят на разрушение галактики. Плечом к плечу. Так привычно, так незаметно. Так обесценено. Он скучал по этим моментам. Скучал по тому, как его ноги заботливо кутали в плед, как по ночам в гостиной горел свет и шелестела бумага. Все те мелочи, которых раньше он не замечал, вдруг стали важнейшей частью его существования, их отсутствие выжигало глотку. Но он продолжал существовать. Кое-как. Без засыпающего в кресле, местами неопрятного, уставшего профессора истории с сединой в золотых волосах и бесконечностью, спрятанной в прищуренных глазах, иначе не получалось. И уже не получится.